Раздражение Кэтрин после событий вечера развивалось следующим образом. Сначала, пока она находилась в зале, оно проявилось в общем недовольстве всеми окружающими, что быстро привело к сильной усталости и непреодолимому желанию вернуться домой. Вернувшись на Пултни-стрит, она почувствовала невероятный голод, который, будучи утоленным, сменился непреодолимым желанием лечь в постель – столь велико было ее отчаяние; оказавшись в постели, она тут же погрузилась в крепкий сон, длившийся девять часов, проснулась совершенно бодрой, в отличном настроении, с новыми надеждами и новыми планами. Первым ее желанием было лучше узнать мисс Тилни, и первым ее решением было найти ее с этой целью в галерее в полдень. Это было лучшее место, чтобы встретить совсем недавно прибывшую в Бат молодую леди, и это место, как она уже убедилась, было наилучшим для раскрытия женских талантов и углубления женской близости, столь прекрасно приспособленным для тайных бесед и безграничного доверия, что она вполне могла рассчитывать на появление еще одной подруги в его стенах. Таким образом, определившись с планом на утро, после завтрака она спокойно села за книгу, решив оставаться на том же месте и заниматься тем же делом до часа дня; и по привычке ее совсем не смущали замечания и выпады миссис Аллен, чья рассеянность и неспособность мыслить были таковы, что, хотя она никогда не говорила ни о чем, хотя бы кому-то интересном, тем не менее никогда не могла полностью хранить молчание; и поэтому, сидя за работой, если она теряла иглу или рвала нитку, если слышала карету на улице или видела пятнышко на своем платье, она должна была говорить об этом вслух, независимо от того, был ли рядом кто-нибудь, чтобы ответить ей. Примерно в половине двенадцатого раздался необычайно громкий стук, и она в спешке подошла к окну. Едва она успела сообщить Кэтрин, что у дверей стоят два открытых экипажа – в первом только слуга, а во втором ее брат и мисс Торп, – как Джон Торп взбежал наверх, выкрикивая:

– Ну, мисс Морланд, вот и я. Вы долго ждали? Мы не могли приехать раньше; этот чертов старый каретник так долго искал подходящие экипажи, а теперь шансы десять тысяч против одного за то, что он сломается, прежде чем мы выедем за город. Как дела, миссис Аллен? Вчерашний вечер выдался славным, не так ли? Пойдемте, мисс Морланд, поторопитесь, остальные чертовски спешат. Им не терпится прокатиться.

– Что вы имеете в виду? – удивилась Кэтрин. – Куда вы все едете?

– Едете? Вы же не забыли о нашей договоренности! Разве мы не решили сегодня утром прокатиться в экипаже? Что за голова у вас на плечах! Мы едем на Клейвертон-Даун.

– Я помню, что об этом был разговор, – сказала Кэтрин, ожидая мнения миссис Аллен, – но я действительно не ожидала, что вы появитесь.

– Не ожидали меня! Великолепно! И как недовольны вы были бы, если бы я не явился!

Между тем, безмолвное обращение Кэтрин к компаньонке было полностью проигнорировано, поскольку миссис Аллен, совершенно не привыкшая выражать свои чувства взглядом, не знала, что кто-то другой когда-либо мог прибегнуть к такому; и Кэтрин, чье желание снова увидеть мисс Тилни в тот момент могло быть немного отодвинуто ради поездки, и которая считала, что нет ничего неуместного в том, чтобы поехать с мистером Торпом, поскольку Изабелла ехала одновременно с Джеймсом, поэтому была вынуждена задать прямой вопрос.

– Ну, мэм, что вы скажете на это? Возможно ли уделить час или два прогулке? Могу ли я поехать?

– Делайте, как вам угодно, дорогая, – ответила миссис Аллен совершенно равнодушно. Кэтрин последовала совету и побежала переодеться. Через несколько минут она появилась снова, едва дав оставшимся в комнате время произнести несколько коротких хвалебных фраз после того, как Торп добился-таки восхищения миссис Аллен своим экипажем; получив на прощание добрые пожелания компаньонки, они оба поспешили вниз.

– Мое милое создание, – воскликнула Изабелла, в которой долг дружбы пробудился прежде, чем та успела сесть в карету, – вы потратили на сборы как минимум три часа. Я даже начала опасаться, что вы заболели. Какой чудесный бал случился вчера вечером. У меня тысяча слов, которые я хочу вам сказать; но поторопитесь и садитесь, потому что мне очень хочется наконец уехать.

Кэтрин выполнила ее указания и стала смотреть в другую сторону, но вскоре услышала, как ее подруга громко сказала Джеймсу:

– Какая она милая девушка! Я ее просто обожаю.

– Вам не следует пугаться, мисс Морланд, – сказал Торп, помогая ей сесть в экипаж, – если мой конь сначала немного дернет. Скорее всего, он сделает пару рывков, а может быть, и немного постоит; но скоро он признает своего хозяина. Он полон энергии, игрив, как никогда, но у него нет недостатков.

Кэтрин не сочла такой образ очень привлекательным, но отступать было уже поздно, и она была слишком неопытна, чтобы признаться в своем страхе; поэтому, смирившись со своей судьбой и доверившись хвастливому обещанию, что животное признает своего хозяина, она спокойно села и наблюдала, как Торп сел рядом с ней. После того, как все было устроено, слуге, державшему коня под уздцы, важным голосом было велено – отпустить его, и они тронулись самым спокойным образом, каким только можно себе представить, без рывков, скачков или чего-либо подобного. Кэтрин, обрадованная столь счастливым исходом, выразила свою благодарность за такой удивительный сюрприз; и ее спутник тут же, без излишней скромности, заверил ее, что это произошло исключительно благодаря тому, как умело он держал поводья, и благодаря исключительной проницательности и ловкости, с которой он управлялся с кнутом. Кэтрин, хотя и не могла не удивляться тому, что, обладая таким совершенным мастерством управления лошадью, он счел необходимым предупредить ее о ее проделках, искренне поздравила себя с тем, что находится под опекой такого превосходного возницы; и, заметив, что животное продолжает двигаться так же спокойно, не проявляя ни малейшей склонности к излишней живости, и (учитывая, что его минимальная скорость составляла десять миль в час) отнюдь не слишком быстро, отдалась наслаждению свежим воздухом и физической активностью самого бодрящего свойства в прекрасный мягкий февральский день, при этом с ощущением безопасности. После их первого короткого диалога последовало молчание в несколько минут, которое было прервано неожиданным замечанием Торпа: «Старый Аллен богат, как еврей, не так ли?». Кэтрин его не поняла, и он повторил свой вопрос, добавив в качестве пояснения: «Старый Аллен, тот, с чьей семьей вы приехали».

– А! Мистер Аллен, вы имеете в виду? Да, я полагаю, он очень богат.

– И у него совсем нет детей?

– Нет, ни одного.

– Это станет настоящим сюрпризом для его будущих наследников. Он ведь ваш крестный отец, не так ли?

– Мой крестный отец! Вовсе нет!

– Но вы всегда находитесь рядом с ними.

– Да, это так.

– Вот, именно это я и имел в виду. Он кажется довольно добрым стариком и, смею сказать, прожил очень хорошую жизнь; подагра у него не просто так. Он теперь выпивает свою бутылку в день?

– Свою бутылку в день! Отнюдь. С чего вы это взяли? Он очень умеренный человек, и вчера вечером разве вы могли вообразить, что он нетрезв?

– Господи, помоги вам! Вы, женщины, уверены в том, что все мужчины пьют. Почему же вы не думаете, что мужчина может захмелеть от бутылки вина? Я уверена в одном: если бы каждый выпивал по бутылке в день, то в мире не было бы и половины тех беспорядков, которые имеют место сейчас. Это было бы замечательным благом для всех нас.

– Мне трудно в это поверить.

– О, Господи, это спасло бы тысячи людей. В нашем королевстве не потребляется даже сотая часть вина, которое следовало бы выпивать. Наш туманный климат нуждается в компенсации.

– Да, я даже слышала, что в Оксфорде пьют очень много вина.

– В Оксфорде! Уверяю вас, сейчас в Оксфорде не пьют. Там вообще никто не пьет. Вы вряд ли встретите человека, который выпивает больше четырех пинт. Например, на последней вечеринке в моей комнате было отмечено удивительное явление: в среднем мы выпили около пяти пинт на человека. И это считалось чем-то исключительным. Уверяю вас, об этом узнали все. В Оксфорде такое встречается крайне редко – и, возможно, это убедит вас. Но это лишь даст вам представление об общем уровне потребления там алкоголя.

– Да, это наводит на мысль, – c теплотой в голосе заключила Кэтрин, – что вы все пьете гораздо больше вина, чем я думала. Однако я уверена, что Джеймс пьет не так много.

Это заявление вызвало громкий и ошеломляющий ответ, ни одна часть которого не была особенно отчетливой, за исключением частых восклицаний, почти граничащих с ругательствами, которыми оно было украшено, и после его окончания у Кэтрин укрепилось убеждение в том, что в Оксфорде пьют много вина, и столь же радостное чувство относительной трезвости ее брата.

Затем все мысли Торпа обратились к достоинствам его собственного экипажа, и ей пришлось восхититься тем, с какой легкостью двигался его конь, и тем, как замечательна его поступь, а также как превосходные пружины придавали плавность движению экипажа. Она, насколько это было в ее силах, разделила все его восхищение.

Превзойти его или обойти его было невозможно. Его знания и ее невежество в этом вопросе, его быстрота речи и ее неуверенность в себе лишали ее этой возможности; она не могла придумать ничего нового в похвалу, но с готовностью повторяла все, что он утверждал, и в конце концов между ними без труда решилось, что его экипаж был самым совершенным в своем роде в Англии, его карета – самой изящной, его лошадь – лучшей в управлении, а он сам – лучшим ездовым.

– Вы ведь не думаете, мистер Торп, – спросила Кэтрин, спустя некоторое время решив, что вопрос окончательно закрыт, и добавив небольшую вариацию на эту тему, – что у Джеймса сломается двуколка?

– Сломается! О, Господи! Видели ли вы когда-нибудь в жизни такую маленькую развалюху? В ней нет ни одной целой железной детали. Колеса прослужили уже как минимум десять лет, а что касается кузова ...! Честное слово, вы сами можете разбить ее вдребезги одним прикосновением. Это самая дьявольская, хлипкая штуковина, которую я когда-либо видел! Слава Богу! Наша куда как лучше. Я бы и за пятьдесят тысяч фунтов не согласился на ней проехать даже двух миль.

– Боже мой! – воскликнула Кэтрин, сильно испугавшись. – Тогда, пожалуйста, давайте вернемся; с ними наверняка случится несчастье, если мы поедем дальше. Пожалуйста, вернитесь, мистер Торп; давайте остановимся, и вы поговорите с моим братом и скажете ему, как это опасно.

– Опасно! О, Господи! Что в этом опасного? Они перевернутся только если коляска сломается; а грязи там достаточно; она будет мягко валиться. О, проклятие! Карета достаточно безопасна, если человек умеет ею управлять; такая вещь в умелых руках прослужит более двадцати лет, даже если изрядно износится. Да благословит вас Господь! Я бы поставил пять фунтов на то, что доеду на ней до Йорка и обратно, не потеряв ни гвоздя.

Кэтрин слушала с изумлением; она не знала, как согласовать два столь разных мнения об одном и том же предмете, ведь ее не воспитывали так, чтобы она понимала природу пустословия и знала, к скольким безосновательным утверждениям и наглым лживым заявлениям может привести избыток тщеславия. Ее собственная семья состояла из простых, прагматичных людей, которые не слишком стремились к остроумию; ее отец, в лучшем случае, довольствовался каламбуром, а мать – пословицей; поэтому они не привыкли обманывать, чтобы придать себе больше значимости, или утверждать в один момент нечто, что в следующий будет противоречить тому же. Она долгое время размышляла над этим в полном недоумении и не раз собиралась попросить мистера Торпа прояснить его истинное мнение по этому вопросу; но она останавливала себя, потому что ей показалось, что у него не получится дать какие-нибудь более ясные разъяснения и сделать однозначным то, что раньше он высказывал двусмысленно. И, учитывая, что он на самом деле никогда не допустит, чтобы его сестра и друг подверглись опасности, от которой он мог бы легко их защитить, она в конце концов пришла к выводу, что он должен быть уверен в полной безопасности кареты и поэтому больше не станет беспокоиться. Казалось, он совершенно забыл обо всем этом; и все остальные его разговоры, или, скорее, рассуждения, начинались и заканчивались им самим и его собственными заботами. Он рассказывал ей о лошадях, которых покупал за суммы пустяшные и продавал за невероятные; о скачках, в которых его суждение безошибочно предсказывало победителя; об охотничьих вылазках, на которых он убил птиц больше (хотя и без единого особо удачного выстрела), чем все его товарищи вместе взятые; и описывал ей какой-то знаменитый день охоты на лис с гончими, в котором его предусмотрительность и умение направлять собак исправляли ошибки самого опытного охотника, и в котором его отчаянная верховая езда, хотя и ни на мгновение не подвергала опасности его собственную жизнь, постоянно втягивала других в неприятности, в которых многие, как он спокойно заключил, сломали себе шеи.

Хотя Кэтрин не привыкла судить самостоятельно и ее общие представления о том, какими должны быть мужчины, были весьма противоречивыми, она не могла полностью подавить сомнение, терпя при этом излияния его бесконечного самомнения, в том, что он совершенно приятен в общении. Это было достаточно смелое предположение, ведь он был братом Изабеллы; и Джеймс заверил ее, что его манеры понравятся всем женщинам; но, несмотря на это, крайняя усталость от его общества, которая навалилась на нее после менее часа общения с ним, и которая неуклонно нарастала, пока они снова не оказались на Пултни-стрит, в какой-то степени заставила ее сопротивляться такому высокому авторитету и усомниться в способности мистера Торпа быть приятным для всех.

Когда они подошли к двери жилища миссис Аллен, удивление Изабеллы было неописуемым: оказалось, что уже слишком поздно, чтобы пригласить подругу в дом. «Уже четвертый час!». Это было немыслимо, невероятно, невозможно! И она не верила ни своим часам, ни часам брата, ни часам слуги; она не верила ни одному из этих показаний, основанных на разуме или реальности, пока Морланд не предъявил свои часы и она не убедилась в том; сомневаться еще хоть мгновение было бы столь же немыслимо, невероятно и невозможно; и она могла лишь снова и снова возражать, что никогда прежде два с половиной часа не пролетали так быстро, но Кэтрин, призванная это подтвердить, не могла солгать даже для того, чтобы угодить Изабелле; однако последняя избежала мучений от несогласия подруги, поскольку просто не стала дожидаться ее ответа. Изабеллу полностью поглотили собственные чувства; ее отчаяние особенно обострилось, когда она поняла, что вынуждена немедленно отправиться домой. Прошла целая вечность с тех пор, как она хоть немного поговорила со своей любимой Кэтрин; и, хотя ей хотелось сказать ей тысячи слов, казалось, что им больше никогда не суждено быть вместе; поэтому, всхлипывая от неописуемой тоски и с весельем в глазах от отчаяния, она попрощалась с подругой и удалилась.

Кэтрин застала миссис Аллен только что вернувшейся после утренней суеты и праздности, и тут же услышала:

– Ну, дорогая, вот вы и здесь, – о чем у той не было ни малейшего желания спорить, – и надеюсь, вы хорошо проветрились?

– Да, мэм, спасибо; у нас выдался просто замечательный день.

– То же самое сказала миссис Торп; она была очень рада вашей поездке.

– Значит, вы видели миссис Торп?

– Да, как только вы уехали, я пошла в галерею, там и встретила ее, и мы долго разговаривали. Она рассказала, что сегодня утром на рынке почти не было телятины, телятина стала такой редкостью.

– Вы видели кого-нибудь еще из наших знакомых?

– Да; мы решили свернуть на Кресент, и там мы встретили миссис Хьюз, а также мистера и мисс Тилни, которые шли с ней.

– Правда? И они с вами разговаривали?

– Да, мы полчаса гуляли вместе по Кресент-стрит. Они показались мне очень приятными людьми. Мисс Тилни была в очень красивом пятнистом муслиновом платье, и, судя по тому, что я узнала, она всегда одевается очень элегантно. Миссис Хьюз много рассказывала мне об этой семье.

– И что она вам о них рассказала?

– О! И это было действительно грандиозно; она почти ни о чем другом не говорила.

– Она вам сказала, из какой части Глостершира они родом?

– Да, пожалуй, говорила; но сейчас я не могу вспомнить. Но это очень порядочные люди и очень богатые. Миссис Тилни была мисс Драммонд, и они с миссис Хьюз учились вместе; у семьи мисс Драммонд было очень большое состояние; и, когда она вышла замуж, отец дал ей двадцать тысяч фунтов и пятьсот на покупку свадебного наряда. Миссис Хьюз просматривала всю одежду после того, как она прибывала из магазина.

– А мистер и миссис Тилни сейчас в Бате?

– Да, мне кажется, что это так, но я не совсем уверена. Однако, вспомнив прошлое, я пришла к выводу, что они уже умерли; по крайней мере, мать; да, я уверена, что миссис Тилни умерла, потому что миссис Хьюз рассказывала мне, что мистер Драммонд подарил своей дочери на свадьбу очень красивый жемчужный гарнитур, который теперь находится у мисс Тилни, поскольку его предназначали ей после смерти матери.

– А мистер Тилни, мой партнер, единственный сын?

– Я не могу быть в этом совершенно уверена, дорогая; у меня есть некоторые соображения в пользу того, что это так; однако, как говорит миссис Хьюз, это очень хороший молодой человек, и, вероятно, у него все складывается замечательно.

Кэтрин больше не стала расспрашивать; она услышала достаточно, чтобы понять, что миссис Аллен ничего толком не знает, и что ей самой очень не повезло пропустить встречу с братом и сестрой. Если бы она могла предвидеть такое обстоятельство, ничто не заставило бы ее пойти с остальными; а так ей оставалось только оплакивать свою неудачу и думать о том, что она упустила, пока ей не стало ясно, что поездка была отнюдь не приятной, а сам Джон Торп оказался весьма неприятным человеком.