Колин

Я делаю несколько шагов назад, разглядывая ее, пока она поворачивается ко мне. Ее волосы растрепаны, кожа на груди покраснела и пошла пятнами. Но глаза блестят, когда она смотрит на меня. Ее алые губы приоткрыты, и она медленно проводит языком по нижней губе. Ее руки дрожат, и я, блять, так благодарен за этот намек на то, что она вообще человек. Что она хоть что-то чувствует. Не могу понять, нервничает она или в ужасе, но подтверждение того, что она не робот, постоянно имитирующий любые эмоции, болезненно отзывается где-то у меня в груди. В месте, в которое я боюсь заглядывать слишком глубоко.

Она переводит взгляд на серебряный браслет на своем запястье, а затем на меня.

— И на что ты рассчитывала? — мои слова звучат настолько пресно, настолько безэмоционально, что это удивляет даже меня. Я прислоняюсь спиной к холодильнику, вдруг испугавшись, что больше не смогу удерживаться на ногах.

— Ты не идеален, — тихо говорит она, удерживая мой взгляд с такой свирепостью, что мне становится не по себе.

— Я не убиваю людей! — слова с трудом вырываются из горла, будто наказывая меня за то, что я наказываю ее. Мои руки сжимаются в болезненно тугие кулаки по бокам. Мне хочется развернуться, ухватиться за ручку этого холодильника и выдрать его к чертям из ниши в стене. Буря гнева в груди грозит взорваться и разлететься по всем стенам. Я чувствую, как бешено бьется пульс на шее.

— Нет. Всего лишь сталкеришь, — ее голос звучит легко, издевательски, и она кивает в сторону гаража. Мой взгляд следует за этим движением, пока до меня не доходит, о чем она. GPS-трекеры. Я заставляю себя сглотнуть, и она не продолжает, пока я снова не смотрю на нее. — Шпионишь. — Кивок в сторону камеры в листьях на верхних шкафчиках. — Нападаешь.

— Я никогда не нападал на тебя, Хлоя. — Смех, сорвавшийся с ее губ, звучит ядовито. Слишком натянуто.

— Смотря кого спросить. Меня? — наручники звенят, когда она пытается указать на себя прикованной рукой. — Я бы так не сказала. Но твой капитан? Он вполне мог бы.

Я прищуриваюсь:

— Ты мне угрожаешь?

— Нет! — ящик с треском приоткрывается, когда ее запястье дергает за ручку. Она закрывает глаза, делает медленный глубокий вдох через нос, затем выдыхает через рот и снова находит мой взгляд. — Я пытаюсь заставить тебя понять, что… мы одинаковые.

— Одинаковые? — я сокращаю расстояние между нами, прижимая ее тело к жесткому краю столешницы, и встречаю ее яростный взгляд своим. Я не могу удержаться и снова хватаю ее за челюсть, запрокидывая ее голову и приближая губы к своим.

Это уже привычка. Потребность прикасаться к ней. Жажда ощутить этот разряд энергии, постоянно блуждающий по ее коже. Почувствовать, как он проникает в меня и возвращает к жизни.

— Ты меня не пугаешь, — выдыхает она, и ее взгляд падает на мои губы. И, черт возьми, я не должен хотеть поцеловать ее прямо сейчас.

— Тебя вообще ничего не пугает, — шепчу я, наклоняясь и трусь носом о ее нос. — Потому что ты монстр, — рычу я. В ее глазах вспыхивает обида, и я жалею о сказанном в ту же секунду, как замечаю эту боль в ее золотистых радужках. Но я не должен жалеть. Это ведь правда. Разве нет?

— Хочешь знать, кто здесь настоящие монстры, детектив? — это звание слетает с ее языка с таким сильным отвращением, что это звучит оскорбительно. Ее глаза ни на секунду не отрываются от моих. Руки больше не дрожат, но голос колеблется, когда она произносит: — Хочешь знать, что они со мной делали?

Мне следовало бы убрать руку, но я опускаю ее на теплую кожу ее груди. Мне следовало бы сделать шаг назад, развернуться, поехать к капитану. Но я, блять, не могу заставить себя сдвинуться с места. Часть меня отчаянно жаждет услышать то, что она скажет. Что те мужчины заслужили это. Что она сделала то, что должна была. Что они получили по заслугам, пусть даже подобные мысли совсем не те, что должны приходить мне в голову. Они бесконечно далеки от убеждений, которые обязаны соответствовать моей морали и обязанностям офицера закона. И все же… все, за что я, как мне казалось, боролся, рушится под моими неустойчивыми ногами, угрожая подкоситься и увлечь меня за собой. Я почти физически ощущаю этот спазм в желудке и подступающую к горлу желчь.

Это похоже на то, что я чувствовал, когда влюблялся в Хлою, только страшнее. Опаснее. Сбивает с толку.

Опустив взгляд в пол, она выдерживает паузу, подбирая слова. А затем говорит:

— Они творили все, что им, блять, вздумается. — Ее голос срывается, и если бы в комнате хоть немного гудел какой-нибудь прибор, я бы вообще не услышал ее слов, настолько тихо это было сказано. — Каждую ночь, — продолжает она. Ее глаза наполняются слезами, готовыми сорваться с ресниц, и я не могу удержаться — протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее веку. — Они напивались в стельку, избивали мою мать, накачивали ее наркотиками и забавлялись со мной каждую ночь. — Ее голова откидывается назад, и она издает недоверчивый, надрывный смешок. — Представляешь? Не один, а сразу несколько ублюдков. Какая же нам привалила удача, а?

Я прижимаюсь своим лбом к ее, обхватив ее лицо ладонями, а затем касаюсь губами ее кожи.

Я и не знал, что можно чувствовать себя настолько опустошенным и одновременно настолько переполненным яростью и горечью, что кажется, будто ты вот-вот разлетишься на миллион осколков.

Если бы те мужчины не были уже мертвы, я бы убил их сам.

К черту значок.

Я бы выдрал каждый волосок на их телах. Ногти. Кожу. Конечности. Чтобы от них ничего не осталось. Я бы засунул их в бочки Хлои в подвале и дал им сочиться прямо в землю.

Никто не смеет трогать ее. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне.

И все же я пытаюсь вести эту внутреннюю битву. Отстраняюсь от нее и смотрю ей в глаза.

— Для этого и существует полиция, Хлоя. Судебная система, — мягко возражаю я, но уверенность в моем голосе звучит фальшиво.

— Судебная система? Ты хоть знаешь, сколько раз мы обращались к судебной системе за помощью? — мои руки опускаются по швам, и я наконец делаю шаг назад, чувствуя, как меня накрывает сожаление. Потому что я и есть судебная система, и я подвел ее. — Слишком много, блять, раз, — выплевывает она, снова дергая за наручник на запястье. — Сними это, Колин.

Мне хочется это сделать.

— Не могу.

— Колин. — Она делает шаг вперед, насколько позволяет цепочка, натягивая ее за собой. Другую руку она прижимает к моей щеке, и это нежное прикосновение кажется одновременно ударом под дых и самым уютным причалом, который я когда-либо находил.

Кто эта женщина? Утешает меня после всего, через что прошла сама?

Мой инстинкт, мой разум, мое сердце — все они ведут ожесточенную войну между всем тем, что, как мне казалось, я знал. О ней. О себе. О правильном и неправильном.

Но ведь я с самого начала был прав насчет нее. Я был прав, когда подозревал ее. Когда думал, что люди в опасности рядом с ней. Но с другой стороны… я никогда не чувствую себя более живым, чем когда она рядом, когда она болтает о своих черепах или тащит меня на эти чертовы уроки рисования. И что-то глубоко в подсознании шепчет мне, что она не так опасна, как я считал.

Я чувствую, как эта бьющая током жизнь ускользает прямо сквозь пальцы, когда делаю шаг назад, вырываясь из ее рук, и позволяю ярости вспыхнуть во мне с новой силой. Она остается стоять, потянувшись в мою сторону, пытаясь отыскать что-то в моих глазах. Связь, возможно, или доверие.

— Ты убила сиделку моей матери.

— Колин, — цедит Хлоя сквозь зубы, будто копание в этих деталях для нее — досадная помеха. — Она убивала твою мать. Разве ты не поступил бы так же?

— Я бы пошел в полицию! — кричу я, широко разводя руками. Но в то же время я ловлю себя на мысли: а пошел бы? Облегчение, которое я чувствую от ее смерти, благодарность Хлое за то, что она вмешалась и защитила мою мать, когда это должен был сделать я — все это отчаянно рвется наружу.

Но жар гнева внутри меня разливается по груди, поднимается к шее и заливает лицо. Я чувствую раздражение каждой луковицей волос на своей голове от того, что Хлоя довела нас до этой точки. От того, что мы были так близки к тому, чтобы двигаться дальше и строить что-то вместе…

Она именно такая, какой я ее и считал, и я, блять, ненавижу ее за это. Ненавижу то, во что этот мир ее превратил.

— О господи, Колин! — она отворачивается и запускает руку в волосы, ее пальцы напряжены от досады, когда она перебирает свои дикие светлые пряди. — Она убила одиннадцать человек! Твоя мать должна была стать двенадцатой! И она бы уехала в следующий город абсолютно безнаказанной!

— Ты не можешь этого знать, Хлоя, — спорю я, на этот раз твердо. — Мы могли бы сдать ее. Она могла бы сесть в тюрьму до конца своих дней.

— Или нет, — возражает она. — А этим я рисковать никогда не стану.

— Твои действия нанесли ущерб на миллионы долларов, Хлоя. Сотни людей, ехавших по этому шоссе, пострадали из-за того, что ты натворила. Мог пострадать кто-то еще.

Она приподнимает брови, и мне кажется, что на ее лице проскальзывает тень понимания.

— Я признаю, что то, что я сделала, было чуточку чересчур, но уверяю тебя, что никто, кроме Веры, никогда не был в опасности.

— Чуточку чересчур, — саркастически повторяю я. Уперев руки в бока, я поворачиваюсь к окну в передней части дома и вижу, как притормаживает машина Барри. — А Макс? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к Хлое. — Как вам с подружками удалось подбросить его ДНК?

Ее глаза вспыхивают от возмущения, она делает еще один короткий шаг в мою сторону, и наручники за ее спиной звенят.

— Не приплетай сюда моих подруг, — предупреждает она. — Ничего я не подбрасывала. — Она с досадой качает головой, глядя в сторону. — Я бы лучше убила его. И знаешь, где он сейчас, Колин? М-м? — она снова поворачивается ко мне, ее глаза горят триумфом.

Я не отвечаю. Я полностью отворачиваюсь от нее, потому что ее глаза смотрят широко и дико. И обвиняюще. Вопрос кажется риторическим, и я уже чувствую, какими жалкими будут мои объяснения про судебную систему. Уже чувствую стыд от того, что все, что она сейчас скажет, просто подтвердит ее правоту.

— На Кубе, — наконец говорит она мне в профиль, и я сжимаю челюсть. — Он уехал. Твоя судебная система отпустила его, и теперь в мире стало на одного, блять, монстра больше.

Возвращаясь к привычному, все, чему меня учили на службе, подступает к языку. Я разворачиваюсь к ней так стремительно, что застаю ее врасплох, и она вздрагивает, когда я хватаю ее за бицепсы и заставляю попятиться.

— Нельзя просто так убивать людей потому, что они плохие, Хлоя! О чем ты думаешь? Что с тобой не так?

Она просто смотрит на меня. Ее губы растягиваются в порочной ухмылке, брови взлетают вверх.

— Что со мной не так? Панда, — говорит она, понижая голос до покровительственного тона. — Ты установил трекеры в мои машины. Ты ворвался в мой дом и понатыкал камер в моей спальне.

— Я никого не убивал, Хлоя, — рычу я, наблюдая, как ее взгляд медленно перемещается с моих рук на ее бицепсах к моему лицу, когда я отпускаю ее и делаю шаг назад.

— Так вот где проходит черта?

— Разумеется, здесь!

Она тихо смеется, и в этом смехе слышится одновременно разочарование и усталость.

— Ты такой же больной, как и я, если действительно веришь в это, Колин. Веришь, что во всем, что делал ты, нет ничего плохого, а все, что делала я — во всем этом виновата только я. Во всем, что мне пришлось сделать. — Она скрещивает одну руку на груди, уперев другую в бок. Я изучаю ее позу, то, как она закрывается, пытается защититься. Давление в груди нарастает, подступает к горлу, перекрывая воздух.

Я не хочу, чтобы она закрывалась. Не хочу, чтобы ей приходилось прятаться. Но это… это уже слишком. Это… неправильно.

— А Макс? — тихо спрашивает она, уставившись в пол, отчего это давящее чувство во мне становится еще сильнее и болезненнее.

— Что с ним? — выдавливаю я.

— Ты отправил его в больницу. Твоему коллеге пришлось оттаскивать тебя от него. Как думаешь, ты зашел слишком далеко? Ты жалеешь об этом? — она наконец смотрит на меня, и я вижу это в ее глазах. Настоящий вопрос. Она всегда хочет, чтобы я это произнес. Сказал ей, что не считаю, что зашел слишком далеко. Что я считаю, будто сделал недостаточно. Что я ни о чем, блять, не жалею, кроме того, что не забил его до полусмерти в ту ночь, когда нашел ее с ним у бассейна.

Вместо этого, потому что я гребаный трус, я говорю:

— Я не могу, — разворачиваюсь и направляюсь к выходу.

— Колин! — кричит она мне вслед. — Не смей, черт возьми, оставлять меня здесь прикованной как собаку! Колин!

А затем из дома доносится протяжный, оглушительный крик, когда я закрываю за собой дверь, заглушая этот звук, и шагаю к своей машине.

Я не собираюсь оставлять ее там навсегда. Но мне нужно подумать.

Она преступница. Убийца. И я не подонок из-за того, что оставил ее на цепи.

Я оглядываюсь на дом, чувствуя, что все это чушь собачья и что я самый большой подонок на этой планете.

Затем я сажусь в грузовик и съезжаю с дорожки.

Я притормаживаю, когда равняюсь с машиной Барри у обочины. Он неторопливо направляется ко мне, и я опускаю стекло, пока он кивает в сторону дома, вопросительно приподняв брови. Даже здесь, в самом конце дорожки, через опущенное стекло мне все еще слышны ее крики. Столько в них злости. Неистовства. И мне страшно представить, что будет, если я сниму с нее наручники.

— У нее тяжелый день, — говорю я Барри, пытаясь изобразить улыбку, которая выглядела бы одновременно грустной и обнадеживающей. Уверен, вышло хреново. У меня так пересохло во рту, что я удивлен, почему из него не идет пыль, пока я говорю. — У нее умер кот.

Он вскидывает бровь, достает блокнот и что-то записывает.

— Не знал, что у нее есть кот.

Господи. И это люди сегодня считают новостями.

— Слушай, ты не мог бы просто… — я замолкаю, переводя взгляд на дом Хлои. Ее крики, кажется, утихли, дом погрузился в тишину, и, честно говоря, от этого сердцу становится еще больнее, чем от ее криков. Она никогда не молчит. Только если что-то случилось.

Но, черт. Мне просто нужно подумать.

Я колеблюсь, а затем поступаю так же, как и раньше — краду ее покой, потому что я кусок дерьма.

— Ты не мог бы дать мне знать, если увидишь, что она уходит?

Он внимательно смотрит на меня, возможно, гадая, какого хера, если мы с Хлоей явно перешагнули черту личных отношений, я снова втягиваю его в ее дела? А затем он коротко кивает, и я игнорирую осуждающий взгляд в его глазах, потому что какого хера, Барри? Не тебе меня судить, приятель.

Отъезжая от него и направляясь дальше по дороге, я беру телефон с консоли и набираю номер капитана. Он отвечает после первого же гудка.

— Вы в участке? — спрашиваю я. Для него еще рановато быть на работе, но я надеюсь, что что-то подняло его с постели пораньше. Не знаю, скольким я собираюсь поделиться, но мне нужно обсудить кое-какие гипотетические сценарии с кем-то, и он один из немногих знакомых мне людей, кому хватит мудрости помочь мне во всем этом разобраться.

— Скоро буду, — отвечает он. От этих слов у меня перехватывает горло, и та тяжесть в груди возвращается. Возможно, он сейчас дома, пьет вторую чашку кофе. Возможно, жена только что поставила перед ним тарелку с яичницей. Возможно, его внук сонный спускается по лестнице после ночевки у них, а он готов бросить все это, чтобы помочь мне.

А я только что оставил женщину, в которую влюбляюсь, прикованной наручниками на ее кухне.

— Спасибо. — Я завершаю звонок и чуть сильнее давлю на газ.

Долгое время я отчетливо представлял себе Хлою, гниющую в тюремной камере. Это было тем, чего я желал. Но спустя время эти картины размылись, сменяясь кадрами, где она спит рядом со мной. Это все, что я способен видеть в последнее время. Ее светлые волосы, рассыпанные по моей подушке. Ее алые губы, оставляющие следы на каждой моей чашке.

Прямо сейчас я не уверен, какое из этих видений станет реальностью.