Хлоя

Я никогда не забуду выражение лица моего отчима, когда я вскинула ногу и выбила эту лестницу у него из-под ног. Могу поспорить, оно было похоже на то выражение, которое он видел на моем лице всякий раз, когда пробирался в мою комнату и удерживал меня, пока я кричала о помощи, которая никогда бы не пришла, потому что моя мать была в отключке на другом конце дома.

Мы пробыли дома после возвращения из «Дома Надежды» меньше часа, когда безвкусное золотое кольцо на его пальце рассекло ей щеку. Ее взгляд встретился с моим так же быстро, как ее ладонь прижалась к окровавленному, покрывающемуся синяками лицу. Думаю, в тот момент она поняла, что с нас хватит. Сейчас или никогда. Я знаю, она видела, что меня трясет от ярости. Я вернулась из приюта с глубочайшим желанием навсегда сохранить тот покой, который мы там ощутили. Уверена, она чувствовала жар, исходящий от моего тела, потому что мне казалось, что я вот-вот вспыхну пламенем, пока этот ублюдок отряхивал руку и скрывался на заднем дворе как ни в чем не бывало.

А потом он просто упал.

— Ужасный несчастный случай, — прошептала мама рядом со мной, сжимая мою руку своей теплой ладонью, пока мы смотрели, как эти красивые огоньки отражаются в темно-красной луже крови, растекающейся вокруг его проломленного черепа.

Несчастный случай. Это была наша история. Тогда и во все последующие разы.

Что касается моего следующего отчима, который — о чудо! — оказался точно таким же, как и первый, то мне скорее даже понравилось наблюдать, как его веки становятся все тяжелее и тяжелее, пока он разглядывал меня в бикини у бассейна, а снотворное начинало действовать — пока он не упал лицом в воду и не утонул во сне.

Единственное, что я ненавижу больше своего третьего отчима, это тот факт, что его смерть запустила цепочку событий, из-за которых моя мать оказалась в тюрьме.

Или, может быть, это сделала я.

Он никогда не прикасался ко мне, потому что я уже не была маленькой девочкой. Я не была выпускницей школы. Я не была тихой, податливой и напуганной.

Я ожесточилась из-за того, что сделали со мной два предыдущих, из-за того, что они сделали с ней, и я больше не боялась.

Как только он понял, что я не позволю ему смотреть на меня так, как ему вздумается, он возненавидел сам факт моего постоянного присутствия. То, что он не мог причинить вред моей матери и остаться безнаказанным. Но с какой стати мне было уезжать, если в моем распоряжении было целое крыло дома? Если оставить ее означало оставить ее беззащитной?

Немой приговор в моих глазах был очевиден всякий раз, когда наши взгляды встречались, и он был идиотом, раз думал, что это пустая угроза: тронешь мою мать — и ты труп.

Как только полиция начала задавать вопросы, мы наняли адвокатов. Мама провела своими мягкими ладонями по обеим сторонам моего лица, прижимаясь губами к моему лбу. От этого я снова почувствовала себя ребенком, хотя мне было уже без малого тридцать.

— Ты защищала меня, — прошептала она. — И мы защитим тебя, чтобы ты могла и дальше защищать других. Ты им нужна, Хло. Мы больше не подпустим их так близко. — Она отстранилась с блестящими от слез глазами, и я попыталась возразить. Попыталась сказать, что фотографии и видео можно истолковать двояко, но она была непреклонна. Мы используем это как мое алиби, и она отсидит срок за мои преступления.

И я не забуду тот факт, что вместо того, чтобы ворваться сюда, защелкнуть наручники на моих запястьях и упечь меня за решетку, Колин вошел в эту дверь тихо, медленно, нагнул меня на моей кухне и трахнул, требуя сказать ему, сколько людей я убила.

Он кончил в меня после того, как услышал, сколько именно жизней я отняла.

Это со стопроцентной уверенностью подсказало мне, что он не собирается меня арестовывать, несмотря на то, что он приковал меня к чертовому кухонному ящику и оставил здесь подыхать.

Он боялся своего безразличия ко всему, что я совершила, и это пугало его сильнее, чем я сама. Я чувствовала это при каждом великолепном толчке его бедер в мою задницу. В каждом движении его руки, сжимающей мою челюсть. Он вымещал на мне свою ненависть к самому себе, и это нормально. Я позволяла ему делать это последние пару лет, терпеливо ожидая, пока он придет в себя.

Сейчас он близок к этому. Мне просто нужно переждать еще немного — но он сошел с ума, если думает, что я буду делать это молча на холодном полу своей кухни.

Я бы прождала здесь по меньшей мере час, бог знает, я заслуживаю хотя бы небольшого наказания, но когда я слышу приглушенный звук уведомления из сумочки на столешнице, я не могу не задаться вопросом: а вдруг это он? Вдруг он пишет, чтобы сказать, что совершил ошибку и уже едет обратно? Что ему плевать, что я сделала и кто я такая?

Бабочки оживают в моем животе при мысли о том, что он снова ворвется в эту дверь, а позади него будет сиять яркий свет и в комнату клубами повалит дым.

— Ру! — Должно быть, я до смерти напугала ее своими прежними криками. Скорее всего, она свернулась в испуганный маленький клубок на диване или прячется под моей кроватью.

Не услышав привычного цоканья лап по мраморному полу, я зову ее снова, на этот раз мягче и ласковее.

— Ру, детка, иди сюда.

Тишина, а затем несмелое постукивание когтей по полу.

— Да, детка, иди сюда. — Я издаю призывные звуки поцелуев, пока не вижу, как ее мордочка показывается из-за кухонных шкафов. Протянув свободную руку, я шевелю пальцами, чтобы подманить ее ближе. Я чешу ее за ушами, как только она оказывается в пределах досягаемости, и она радостно повизгивает, а ее тревога из-за моих прошлых криков мгновенно забывается.

— Хочешь печеньку, Ру Ру? — Ее уши приподнимаются, и она смотрит на меня, а в ее темных глазах вспыхивает явное узнавание слова «печенька». — Печеньки! — шепчу-кричу я. — Да! Разве это не здорово? — В ответ она нетерпеливо перебирает лапами.

Подхватив ее под мышку, я собираю все силы, чтобы удержать равновесие и приподнять нас над землей, пока моя вторая рука все еще прикована к ящику, а затем усаживаю ее на столешницу и указываю на сумочку, которая лежит вне досягаемости как моей свободной руки, так и ног.

— Подвинь это ко мне, детка, и я дам тебе печеньку. — Уши пушистого щеночка снова взлетают вверх, и она провожает взглядом направление моего пальца в сторону сумки, а затем снова смотрит мне в глаза, не совсем понимая, что нужно делать.

Я подаюсь вперед, вставая на цыпочки и вытягивая руку еще дальше к сумке.

— Там печеньки! Ты можешь… — Черт. У меня ведь никогда раньше не было собаки. В голове полная пустота насчет того, чему их обычно учат. — Ты можешь принести это, Ру? Печеньки. — Я шевелю рукой в сторону сумки, когда говорю «печеньки», и она переводит взгляд с меня на сумку, делая пару шагов к ней. — Да! Умница, Ру. — Еще несколько шагов. — Да, да. Неси сюда. — Она останавливается у моей сумки и оглядывается на меня. — Неси сюда, Ру Ру. Ты можешь… апорт? — Я указываю на сумку перед ней и маню ее к себе. — Апорт, Ру. Неси сюда.

Мой телефон снова подает сигнал из сумки, привлекая внимание собаки. Он начинает звонить, и Ру медленно крутит головой из стороны в сторону, прислушиваясь к музыке. Мое терпение на исходе, мне хочется все разнести, но я знаю, что это разрушит мои шансы заставить ее принести телефон. Когда музыка стихает, она наклоняется и снова толкает сумку носом, и та слегка сдвигается в мою сторону.

— Да! — говорю я ей, и она повторяет это. Она делает это снова и снова, пока я едва не касаюсь кожаного ремешка кончиками пальцев, после чего хватаю его и притягиваю сумку к себе по столешнице.

Я не лгала — у меня там действительно были печеньки. Первым делом я достаю пакет и высыпаю немного на столешницу, чтобы она могла похрустеть, пока я выуживаю телефон.

— Умница, Ру! — говорю я ей, а затем переключаю внимание на экран телефона. Он снова начинает звонить, и мое сердце уходит в пятки, когда на экране высвечивается не имя Колина, а Мейв. Мы были на связи всю ночь, и когда в час ночи я добралась до дома, мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я поблагодарила ее за то, что она проверила расписание поездов и подтвердила, что внутри не будет машиниста. Возможно, я и нанесла кучу ущерба, но я крайне серьезна в своем желании оставлять невиновных людей в безопасности.

— Привет, дорогая…

— Хло, — шепчет она в трубку, ее голос дрожит.

Сердце пропускает удар, ее тихий голос буквально кричит о беде.

— Что случилось?

— Ты получила мое сообщение?

Я убираю телефон от уха и вижу маленький значок конверта — уведомление о сообщении, пришедшем минуту назад.

— Нет, я… — Я перевожу взгляд на наручники. — Я тут немного связана в данный момент.

— Хлоя, — всхлипывает она, а затем звук ее крика отдаляется, и к разговору подключается новый голос.

— Хлоя, — напевает он. — А ты времени даром не теряла.

— Кто это? — Я кладу телефон и включаю громкую связь, шаря в сумочке в поисках ключа от наручников, который я купила в интернете — потому что у меня просто было предчувствие, что рано или поздно я окажусь в подобной ситуации.

Мужчина усмехается в трубку, явно оскорбленный тем, что я не узнаю его голос. Он кажется смутно знакомым, я слышала его, может, раз или два в жизни, но, к моему раздражению, никак не могу вспомнить, чей он.

— Малышка Мейв много значит для тебя, — говорит он. Я представляю, как он смотрит на нее, оценивая ее хрупкое тело, сжавшееся где-нибудь в углу. Она тоже прикована, как и я? Ей больно? — Вопрос в том, — продолжает он издевательским тоном, — насколько много?

— Сейчас узнаешь, — цежу я сквозь зубы.

Я в ярости от того, что он использует ее против меня. Она такая невиновная, лучшее, что есть во мне и Стелле. Она не заслуживает того, во что я ее втянула. Мое лицо горит, пока я заставляю себя продолжать дышать и копаться в сумке.

Наконец я нахожу ключ от наручников, и мои руки дрожат, когда я пытаюсь попасть в крошечную замочную скважину из-за бурлящих во мне гнева и адреналина. С четвертой попытки мне удается вставить его, я поворачиваю ключ до щелчка и снимаю уродливый серебряный браслет со своего запястья.

— Где вы? — спрашиваю я мужчину, сгребая со стола Ру и свою сумочку. Я предполагаю, что он забрал Мейв, потому что ему нужна я, и следующий логичный шаг — выманить меня к ней. Это отличная стратегия, потому что мои подруги, как и моя мать — это весь мой мир. Я сделаю все, чтобы защитить их, и кто-то ударил по моему самому слабому месту.

Они об этом пожалеют.

— На складе, — отвечает мужчина. Я прекрасно понимаю, о чем идет речь. Быстрая проверка геолокации Мейв подтверждает, что она находится на складе, где я обычно оставляю «Субурбан» моей матери, чтобы Стоун забрал его и почистил. Кем бы он ни был, он следил за нами.

Я-то думала, что это я таюсь в тени, наблюдая за плохими парнями. И — сюрприз, сюрприз — плохие парни таились еще глубже, наблюдая за мной в ответ.

— Буду через двадцать минут.

Распахнув дверцу своего «Жука», я завершаю звонок и швыряю телефон на пассажирское сиденье, а следом и сумочку. Я сажусь на водительское место и устраиваю Ру рядом с собой. Наклонившись вперед, я ощупываю пространство под сиденьем Ру, а затем под своим собственным, испытывая триумф, когда моя рука натыкается на что-то чужеродное. Вытащив маленькую черную коробочку из-под своего сиденья, я поднимаю в воздух трекер с мигающим зеленым огоньком. Он выглядит точно так же, как тот, что я нашла в машине матери и отключила перед тем, как уехать от жилого комплекса его мамы.

Я знала, что он выслеживает меня. Наблюдает за мной.

Проверка моего дома после того, как туда ворвался Колин, действительно принесла плоды. Эта игровая консоль стоит у меня в доме не для того, чтобы собирать чертову пыль. Я видела, как его черно-белый, призрачный силуэт опустился на колени перед моим домашним кинотеатром и достал что-то из своей сумки, и мне потребовалось ноль секунд, чтобы заметить это, когда я глянула в ту сторону. Не составило труда заметить и блик света, отражавшийся от фоторамки в моей спальне, которой там никогда раньше не было.

И хотя он ни разу об этом не сказал, не нужно быть гением, чтобы понять, откуда он точно знал, где я находилась в ночь вечеринки.

Все в порядке. Я хотела, чтобы он наблюдал за мной. Чтобы продолжал погружаться в свою одержимость мной. Ему нужно было увидеть и эту мою сторону тоже.

Но ему не нужно было слышать то, что происходило за закрытыми дверями. Это оставалось только моим.

Я выбрасываю маленькую коробочку трекера в окно и завожу машину.

— Пристегнись, Ру Ру. Мы снова идем разносить все к чертям.