Колин

К тому времени как я уехал из участка, почти все уже давно разошлись.

Алекс и Люси так и не вернулись после той бессмысленной поездки, в которую я их отправил.

Привычный оживленный гул в рабочем зале утих, сменившись гудением спящих компьютеров и одиноким синим свечением из кабинета Мики. Я так долго неподвижно гипнотизировал фотографию Лили, что свет в конференц-зале отключился автоматически, и я не стал ничего делать, чтобы он загорелся снова.

После того как осознание впечаталось в меня, как товарный поезд, я медленно, дрожащими руками собрал фотографии Кэролайн Старк в аккуратную стопку и протянул Мике. Избавься от них, — сказал я ему, и он согласился коротким кивком, забрав у меня снимки и позволив шредеру сожрать их с яростным скрежетом.

Я покинул участок в полночь. Заехал в круглосуточный тренажерный зал, чтобы поколотить тяжелую грушу. Там же принял холодный душ.

Я не собирался спать, но и возвращаться домой тоже не хотел. Одевшись, я прислонился спиной к шкафчикам, пару раз стукнулся затылком о тонкий холодный металл и сполз на жесткий пол, пытаясь расшифровать, что именно я сейчас чувствую. Это была буря эмоций. Буря, которая меня пугала.

Я чувствовал ярость. Ярость от того, что все это чертово время я был прав, и от ощущения, будто меня, блять, обвели вокруг пальца. Ну, технически я, наверное, ошибался. Хлоя не просто «имела какое-то отношение» к смертям своих отчимов — она несет за них полную ответственность. Кэролайн не защищала Хлою. Это Хлоя защищала свою мать, и это знание пробудило во мне нечто мощное. Нечто очень похожее на сострадание. Потому что я сам не знаю, на что бы пошел, чтобы защитить собственную мать. Чтобы защитить себя. У меня разрывалось сердце при мысли о том, что именно происходило в тех стенах, раз это заставило Хлою действовать так безрассудно, так дико.

Другим чувством, которое переполняло меня и разрывало на части, была неопределенность. Мне была дорога Хлоя. Я по-прежнему изводил себя мыслями о том, что она где-то там, пока те мужчины гуляют на свободе и, возможно, охотятся за ней. Сидя на жестком полу раздевалки, я невольно усмехнулся. Кусочки пазла посыпались с потолка и разлетелись вокруг меня, а затем идеально сложились в полную картину. Картину Хлои Старк. Способной, расчетливой Хлои Старк.

Она убила своих отчимов. Она убила Ричарда. Она убила Грейсона. В этом я был уверен на сто процентов.

Кого еще она убила? Кого еще она убьет?

Кроме того, меня тревожил тот факт, что вчера вечером Хлоя поехала в Сансет Пик. К тому моменту, как я проверил историю ее геолокации, выяснилось, что она часами караулила у жилого комплекса моей матери, после чего трекер, похоже, отключился. Короткий звонок на стойку регистрации успокоил меня — с мамой все в полном порядке, но зачем Хлоя туда ездила? И где, блять, носит ту группу наблюдения, которая должна была следить за ней и ее подругами?

И последним чувством, которое растекалось по моему телу и с которым было особенно трудно смириться, было безразличие.

Я не просто трахал Малышку-вдову, я по уши влюблялся в нее, и из-за этого был готов закрыть на все глаза. А ведь это полная противоположность тому, что я обещал, когда десять лет назад стоял перед трибуной и принимал присягу.

Закрыть глаза — это полная противоположность тому, что я снова обещал, когда получал звание детектива.

Служить и защищать. Вот какую клятву я давал.

Но внезапно я перестал понимать, кого именно должен служить и защищать. Потому что, очевидно, все это время я пытался защитить не тех людей. Жертв, которые изначально не были жертвами. Мужчин, которые в той или иной степени являлись монстрами.

И все же не неопределенность и не безразличие привели меня к дому Хлои.

Это была ярость.

Проснувшись на полу раздевалки, я заставил себя подняться. Заставил переставлять ноги до самой машины. Солнце уже взошло. Вокруг суетились люди. В кофейне по соседству переворачивали табличку и зажигали свет. Мужчина у газетного киоска на улице раскладывал свежую прессу, и мое внимание привлек заголовок, который, я и так знал, принадлежал перу Барри Макгрегора.

«Ангел милосердия забрал последнюю жизнь под колесами поезда».

Любопытный заголовок. Настолько любопытный, что я на автопилоте подошел к киоску, достал из кармана пятидолларовую купюру и сунул ее продавцу в обмен на серые листы тонкой бумаги. Я сжал газету в руке и пошел обратно к грузовику, даже не взглянув на статью, потому что уже все понимал.

Гараж Хлои открыт, и черный «Субурбан» ее матери припаркован внутри прямо рядом с ее маленьким синим «Жуком». Не знаю, сколько времени я разглядываю эти две машины, находя в них еще один разительный контраст между двумя сторонами ее личности.

Яркой, жизнерадостной стороной. И темной, смертоносной.

В конце концов я выхожу из машины и иду по дорожке к дому, и каждый шаг приносит мне больше ясности, но вместе с тем и больше внутренней борьбы.

Я прохожу в дом через дверь гаража без стука, и она поворачивается ко мне с лучезарной улыбкой.

— Панда, — напевает она, протягивая ко мне руки из кухни. Я в несколько широких шагов преодолеваю расстояние между нами и прижимаю ее к себе, позволяя ей обнять меня за плечи. Я вдыхаю ее запах — эту ядовитую, гипнотическую смесь сладких ягод, исходящую от ее волос и кожи. — Ты рано.

— Ты тоже рано, — отвечаю я, утыкаясь щекой в ее макушку и удерживая этот момент еще хоть ненадолго, пока все окончательно не рухнуло. — Во сколько вы вернулись?

Она отстраняется и опирается спиной о кухонную стойку, подносит чашку с дымящимся кофе к алым губам и делает долгий глоток, прежде чем ответить.

Этим утром я настроен на нее как никогда чутко. Ловлю любую ложь и полуправду. Ищу зацепки в том, как подергиваются ее губы или бегают глаза. С поличным ее поймать трудно, но когда ее взгляд задерживается на моем на секунду дольше положенного, и она больше не пьет из чашки, а просто держит ее у рта, я мгновенно понимаю: она тянет время.

Она отводит глаза в сторону и ставит кофе на столешницу.

— Примерно час назад. — Ложь. Трекер в машине ее матери ожил как раз вовремя, чтобы показать, что она приехала домой в час ночи. — Сделать тебе кофе?

Качнув головой, я отказываюсь.

— Значит, в шесть утра вы уже были в дороге?

Она наклоняет голову, оценивающе глядя на меня, возможно, гадая, к чему эти поспешные расспросы. Может, она и чувствует себя загнанным в угол зверем, но не выглядит ни растерянной, ни испуганной.

— Около шести, да, — наконец произносит она и приподнимает чашку в мою сторону. — Точно не хочешь? Ты какой-то… не такой. Ты вообще пил сегодня кофе?

Эта улыбка. Очаровательная, обезоруживающая. Непринужденная. Прекрасная.

Я издаю искренний смешок. «Не такой» — это еще мягко сказано. Я чувствую себя, блять, ходячим ядерным взрывом, но в то же время остаюсь настолько безумно холодным и собранным, что самому становится жутко.

Машину Веры Брайан вчера в полночь разнес в щепки неуправляемый товарный поезд. Сейчас семь утра, и рабочие все еще разгребают обломки. И наверняка проведут за этим следующие несколько дней, если не недель. Железнодорожные пути, по которым шел состав, разделяют Сансет Пик и Девилс Пик. Это единственный прямой маршрут, иначе пришлось бы делать крюк по шоссе Фор Пикс через Норт Пик и Иглс Пик, а это заняло бы несколько часов.

Когда всего десять минут назад я парковался у дома Хлои, в новостях передавали, что дорогу перекрыли сразу после ночной аварии, и она останется закрытой как минимум до конца дня. Водителей просили планировать маршруты в обход.

Хлоя никак не могла выехать из Сансет Пик в шесть утра и уже быть здесь — если только она не пересекла пути еще до полуночи. Но с чего бы ей это делать, если только она не знала заранее, что застрянет на той стороне?

— Мне не нужен кофе. — Я подхожу к ней, разворачиваю спиной к себе, заставляя наклониться над холодным мрамором столешницы, и вжимаюсь бедрами в ее ягодицы. Она стонет, роняя голову вперед, и сильнее прижимается ко мне, пока ее пальцы веером расходятся по поверхности стола под грудью.

— Что же тебе тогда нужно, детектив? — шепчет она, поворачивая голову в бок, чтобы попытаться взглянуть на меня.

Я веду шершавой ладонью по ее гладкому бедру, забираясь под платье и огибая изгиб бедра. Впиваясь пальцами в ее тазовую кость, второй рукой я высвобождаю свой напряженный член и принимаюсь ласкать себя, пока она покачивает бедрами прямо передо мной.

— Ты мне нужна, — хриплю я, нависая над ее спиной. Одним плавным движением я сдвигаю в сторону ее белье и вонзаюсь в ее жар. — Я скучал по тебе, — стону я, скользя внутри ее влажного лона, чувствуя, как сжимаются внутренние стенки вокруг моего члена, пока она вздыхает и приподнимает бедра чуть выше.

Я действительно скучал. И это лишь одна шелковая ниточка в той запутанной паутине, в которую она меня поймала. Там еще сотни других нитей, может, даже больше. Но они переплетены так туго, что я не могу разобрать, где заканчивается одна и начинается другая.

Не могу отличить громкую правду от тихих тайн.

— Я тоже скучала, — стонет она в ответ, и это меня только злит. Хоть что-то из этого вообще реально?

Я резко вбиваюсь в нее, позволяя ее тонким стонам и вскрикам растекаться по моим венам подобно льду. Ненависть. Похоть. Злость. Подозрение. Надежда. Мое наваждение. Внутри меня все это завязалось в безумный, удушающий узел, который разрастется во что-то такое, чего я, уверен, сам не узнаю, когда оно вырвется наружу. Черт, да я уже себя едва узнаю.

Какого хера я трахаю ее, если собирался приехать сюда и упечь ее за решетку?

Касаясь губами края ее уха при каждом толчке, я провожу языком по ее коже.

— Ты мне нужна, — повторяю я и вижу, как уголок ее губ дергается в усмешке. Я сжимаю ладонью ее ягодицу, а вторую руку перемещаю вверх по шее, перехватывая челюсть и заставляя ее выпрямиться, прижавшись затылком к моей груди.

— Я вся твоя, Колин.

— Ты мне нужна. — Толчок. — Чтобы сказать мне правду. — Толчок.

А затем я достаю из заднего кармана свернутую газету и швыряю ее на столешницу прямо перед нами.

Я сильнее сжимаю пальцы на ее челюсти, удерживая ее голову у своей груди. Могу только догадываться, насколько тяжело ей рассмотреть текст под таким углом, но я точно знаю: она все видит. Ее киска сжимается от моей грубости. От рычания в моем голосе. Она зажата между моим телом и холодным мрамором. Зажата между моей страстью и моей ненавистью к ней. Впрочем, если подумать, она всегда там и находилась.

— Правду, — выдыхает она, накрывая своей мягкой ладонью мою руку у себя на горле.

— Да, малышка. Правду. — Мы прижимаемся щекой к щеке, и это напоминает мне о том, как она смотрела через мое плечо на моего дурацкого нарисованного панду. — Сколько?

Ее дыхание становится частым и прерывистым, я замедляю движения, лениво покачивая бедрами вперед и назад, слишком растворяясь в ощущении мягкого давления сжимающих меня стенок. Но я не выпускаю ее лицо. Я продолжаю крепко удерживать ее щеки пальцами, заставляя себя вспомнить, зачем я сюда пришел — пусть даже сейчас я по самые яйца нахожусь внутри убийцы.

— Сколько? — я скалю зубы у ее виска, пока пальцы другой руки впиваются в плоть ее ягодицы. — Сколько, Старк?

— Я сейчас кончу, — вскрикивает она, выгибая шею в моей хватке. Блять. Я тоже, и это так паршиво и извращенно.

Отпустив ее лицо, я подаюсь вперед и выхожу из нее, хоть и не хочу этого делать, хоть и знаю, что должен бы хотеть. Головка моего члена дразнит ее вход, я едва протискиваюсь внутрь и тут же снова выхожу.

— Говори, — требую я. Она оглядывается на меня через плечо, ее медовые глаза блестят, а полные губы растянуты в улыбке. В этом взгляде смешались раздражение и порочное веселье. Я переношу пальцы к ее лону, позволяя им скрыться в скользкой глубине, а затем вынимаю их и начинаю тереть круговыми движениями ее влажный, чувствительный клитор. От этого прикосновения она стонет, снова роняя лицо вперед, пока ее бедра дергаются навстречу моим пальцам. — Скажи мне, сколько людей ты убила, и я дам тебе кончить.

Повисает долгая пауза. Вокруг нас воцаряется тяжелая тишина, которую нарушают лишь звуки моих скользящих по клитору пальцев и ее отчаянные, тихие стоны.

— А это имеет значение? — приглушенно вздыхает она.

Нет.

— Да.

И тут это происходит. Едва слышный шепот. Один слог.

— Десять.

Я снова вбиваю свой член в нее, перехватив ее бедра руками, и мощно толкаюсь, пока она не начинает кричать, а ее пальцы не белеют от того, с какой силой она цепляется за столешницу, сминая серую газету. Пока моя челюсть не сжимается так сильно, что я чувствую, как сводит мышцы на щеке.

Это подтверждение проносится по моим венам, подхватывает оргазм и взрывается в каждом дюйме моего тела, когда мое семя горячими струями изливается в нее.

Я всегда был прав. Она опасна.

Ее киска пульсирует вокруг моего члена, когда она тоже кончает, и я наматываю ее волосы на кулак, дергая шею назад и продолжая двигаться внутри нее, пока ее стоны не затихают, а тело не начинает обмякать.

Несколькими быстрыми движениями я отстраняюсь от нее, заправляю член в брюки и достаю наручники, защелкивая одно кольцо на ее запястье, а второе — на металлической ручке кухонного ящика перед ней.

Она именно там, где я всегда хотел ее видеть.

Теперь осталось только придумать, что мне с ней делать.