Хлоя

Барри — этот назойливый репортер — ошивается у границы моих владений, щелкая затвором и выкрикивая вопросы нам с Колином, пока мы стоим у подъездной дорожки.

— Хлоя! Прокомментируете апелляцию вашей матери? Как думаете, ее выпустят? — Щелчок. Вспышка.

— Колин, вы встречаетесь с Малышкой-вдовой? — Щелчок. Вспышка.

Колин морщится, едва это прозвище долетает до его ушей, и смотрит на меня взглядом, в котором так и читается сожаление. Я уже вижу завтрашний заголовок, пока Колин переплетает свои пальцы с моими: «Малышка-вдова ждет ребенка от самого завидного холостяка среди убийц».

Я опускаю взгляд на наши руки и тихонько усмехаюсь.

— Что? — спрашивает Колин, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд.

Качнув головой, я снова поднимаю глаза и смотрю на него.

— Ничего. Просто подумала о завтрашнем заголовке.

— «Самый завидный холостяк среди убийц делает предложение Малышке-Вдове»?

— Я думала про «ждет ребенка». — Я смеюсь, видя, как округляются глаза Колина. — Ладно, — я нервно прокашливаюсь, — хорошего тебе остатка дня.

Он отпускает мою руку и поднимает с земли холсты, прислоненные к входной двери.

— Не выходи из дома.

Я забираю картины из его рук, надеясь отвлечь его движением и напускной невинностью.

— У меня планы с Мейв и Стеллой, — лгу я. Интересно, что бы он сказал, узнай он, что мне нужно спасать жизни. И забирать их.

Я делала это тысячу раз, напоминаю я себе. Выслеживала, лгала, заметала следы. Но сейчас все по-другому. Мне еще никогда не приходилось лгать человеку, которому я по-настоящему дорога. Мейв, Стелле — им мне никогда не приходилось лгать. Они видели меня всякой. В грязи, в крови, в гневе и в боли. Но эта ложь, каждое слово, слетающее с губ, отзывается острой болью в груди.

Не отрывая взгляда от наших картин, я слегка наклоняю голову, заставляя мышцы расслабиться, а улыбку — оставаться приклеенной к лицу. Конечно, она на месте, потому что я действительно предвкушаю, как вытащу Веру и защищу мать Колина, хотя Колин, надеюсь, думает, что дело в шедеврах, которые мы создали.

Свет и тьма. В нас обоих. Как я всегда и говорила.

К тому же Колин коп. Детектив. Обученный и очень хороший специалист, а это значит, что он умеет чувствовать, когда человек лжет.

— Где? — резко спрашивает он.

— В Сансет Пик, — легкомысленно отвечаю я, отрывая взгляд от картин. Нет смысла врать о том, где я буду, раз за всеми нами следят — досадная помеха, с которой придется разобраться позже. — У Стеллы там встреча, так что мы планируем провести там весь вечер. Поужинаем, выпьем. Вернемся завтра. — Мои губы напряженно сжимаются, и улыбка начинает казаться пластиковой, вынужденной.

Жвалы на челюсти Колина медленно перекатываются, а взгляд темнеет от борющихся в нем чувств.

— Мне это не нравится.

Я шутливо закатываю глаза.

— Все со мной будет в порядке, детектив. Ты же в курсе, что мы как-то справлялись сами, пока не появились ты и твои друзья? — Улыбка на моих губах становится чуть более естественной, и я кладу ладонь Колину на грудь.

— Ты еще никогда не была в такой опасности. — Его глаза вспыхивают на этих словах, и мои губы растягиваются в очередной улыбке, на этот раз грустной.

— Ты забываешь, кто мы, Колин. — Трио Террора, — не произношу я вслух, потому что в этом нет нужды. Я вижу понимание в его глазах. Три заголовка о трех женщинах, которые никогда об этом не просили. — Опасность преследует нас. Так было всегда. — И, БЕЗ «возможно», мы ответим ей тем же.

Я пару раз хлопаю его по груди.

— Мы вернемся ни свет ни заря, и я буду тебя ждать. — Я подмигиваю ему и поворачиваюсь к двери, скрываясь внутри прежде, чем он успеет снова начать спорить. Потому что у меня нет выбора: мне нужно спасти ее, пока не стало слишком поздно, а часы тикают уже непозволительно долго.

Вера, блять, Брайан. Тридцать семь лет. Никогда не была замужем. Ни детей, ни питомцев.

Одинокая маленькая сука.

Хотя, пожалуй, по таким меркам меня тоже можно считать одинокой маленькой сукой.

Я сижу на водительском сиденье маминого «Субурбана», закинув ногу в ботинке на панель рядом с рулем. Потянув за рычаг сбоку, я откидываю спинку на пару дюймов назад, устраиваясь поудобнее.

По пути в город я заскочила в несколько мест. Я не так уж часто охочусь без помощи Стоуна, поэтому обычно у меня нет возможности долго выслеживать цель. Мне не хотелось забивать в навигатор адрес Веры, который мне дала Мейв, на случай если ее исчезновение каким-то образом свяжут со мной. Вместо этого я заглянула в «Stiff Peaks», выпила латте с четырьмя порциями эспрессо и ванильным сиропом и спросила у приветливой девочки-бариста за стойкой, как проехать к жилому комплексу «Твайлайт Фоллс». Затем я бесцельно кружила по этому огромному району, пока не заметила грустного йорка, тявкающего за забором чьего-то палисадника, и именно в этот момент я решила, что для этой миссии мне нужен напарник.

Я просто сцапала собачонку со двора и ходила с ней по району Веры, пока не нашла нужный номер дома. Я рассудила, что с этой милой крохой на руках не буду выглядеть подозрительно, а она так уютно устроилась у меня на сгибе локтя, что я просто забыла вернуть ее обратно. В какой-то момент я решила, что вообще никогда ее не верну.

В конце концов, песик выглядел болезненным. Уверена, я спасла ему жизнь.

— Как думаешь, Ру, Колин простит меня за это? — спрашиваю я ее. На ее жетоне написано «Бренда», но что это, черт возьми, за имя для собаки? На имя Ру она отзывается вполне охотно, так что теперь я зову ее так — в честь моего любимого дизайнера, который как раз выпустил милейшую коллекцию свитеров для собак, в которых Ру будет выглядеть просто очаровательно.

В ответ она тявкает, а затем издает тонкий скулёж, и поскольку это звучит чертовски похоже на «конечно Колин тебя простит, подружка», я выуживаю картофелину фри из пакета с фастфудом, лежащего между нами, и наблюдаю, как она исчезает в ее крошечной пасти.

Согласно информации, которую Мейв собрала на Веру, та работает в пансионате для престарелых Сансет Пик уже почти год. За это время скончались два человека, которые, по документам, находились под ее опекой.

Мейв отследила ее историю трудоустройства за последние десять лет и обнаружила, что Вера не задерживается ни в одном городе дольше года. До Сансет Пик она была в Норт Пик. Городок чуть побольше, там легче затеряться. Три человека умерли, пока она за ними ухаживала. В графе «причина смерти» у всех значится «естественные причины», однако Мейв заметила одну общую деталь в каждом токсикологическом отчете: морфин.

Некоторые семьи настаивали на вскрытии, и судмедэксперт отмечал этот препарат в организме, но на этом все и заканчивалось. Никаких вопросов о том, почему в их крови оказался морфин, если его не было в листах назначений, и никто не связал эти смерти между собой.

С Верой эти смертельные случаи тоже никто не связал, потому что она перебиралась в следующий город до того, как кто-то успевал заметить след из трупов за ее тележкой с лекарствами.

Если ее прошлое хоть как-то предсказывает будущее, Вера планирует сделать Элизабет Миллс своей последней жертвой перед тем, как двинуться в следующий город.

Этого не случится.

Я поочередно разглядываю то свои ногти, то служебный вход в жилой комплекс Элизабет, ожидая окончания смены Веры. Я заходила проведать Элизабет и заодно передала девушкам на стойке регистрации, что Колин просил больше не выдавать ей никаких лекарств без присутствия свидетелей. Они ответили, что он уже звонил и озвучил именно это требование. От этого мое сердце затрепетало от восторга: его точно так же вывело из себя поведение этой медсестры, как и меня.

К тому же я заходила туда, чтобы стащить немного морфина с тележки Веры.

Я зажимаю маленький стеклянный флакон между большим и указательным пальцами, слегка встряхиваю его и наслаждаюсь мыслью о том, что сегодня — и до конца своей жизни после сегодняшней ночи — моя будущая свекровь в безопасности.

— Ты когда-нибудь пробовала морфин? — спрашиваю я Ру. Она моргает. — Я тоже нет.

Фонари вокруг здания вспыхивают через пятнадцать минут после того, как солнце начинает садиться. Спустя два часа я ловлю себя на том, что засмотрелась на контраст между темной парковкой, где я прячусь в тени, и ярким свечением окон, усыпавших стену дома. Ру уже какое-то время назад свернулась в крошечный клубок: сытая картошкой фри и согретая вниманием.

Я перевожу взгляд на еще более темную стену деревьев в стороне. Воспоминание о нашей с Колином пробежке по лесу, когда мы охотились за сердцами друг друга, оживает в теле, пробегая покалывающими мурашками вверх по шее.

На краю моего поля зрения распахивается служебная дверь, и Вера быстрым шагом направляется через парковку к своей машине. Одной рукой она придерживает объемную сумку на плече, а другой стягивает резинку с волос, позволяя черным волнам рассыпаться по спине. Я провожаю ее прищуренным взглядом, пока она проходит перед моей машиной, ни разу не посмотрев по сторонам — только прямо перед собой. Меня бесит, что она живет так беззаботно и без малейшего чувства вины, пока пытается убить мать мужчины всей моей жизни.

Она и не подозревает, что у нее больше нет права на беззаботность, ведь в этой истории она больше не хищник.

Выпрямившись, я снова дергаю за рычаг, чтобы вернуть сиденье в исходное положение.

Когда чуть раньше я бродила по району Веры, у меня был один план, но затем я подумала, что обычная передозировка морфином — слишком мягкое наказание для женщины, которая пытается забрать самую важную женщину из жизни моего будущего мужа.

Пока я сидела в засаде, до меня донесся далекий грохот поезда. Пронзительный гудок где-то там, в обволакивающей нас бескрайней темноте. И именно тогда я решила, что смерть Веры должна стать показательной. Чем-то, на что я смогу указать в следующий раз, если кто-то посмеет тронуть мою семью. Что-то, что будет кричать: «Видите, какая катастрофа вас ждет, если вы причините боль тому, что принадлежит мне?»

Я выезжаю с парковочного места, как только вспыхивают фары Веры, и успеваю встать в короткую очередь на выезд к шоссе прямо перед ней, включив поворотник. Она пристраивается сразу за мной, а все остальные машины из очереди уходят в противоположную сторону — чертовское везение, лучшего и желать нельзя.

Через милю пути по шоссе в поле зрения появляются красные огни проходящего поезда. Я резко кручу руль, виляя из стороны в сторону по дороге, после чего с визгом торможу на обочине, поднимая клубы пыли, и в спешке выбираюсь из машины. Я сгибаюсь пополам, прижав руку к груди в надежде, что у Веры сработают ее гребаные инстинкты сиделки. Боковым зрением я вижу, как ее машина замедляет ход — и правда, сработали. Она останавливается позади моего автомобиля, выходит и бежит в мою сторону, пока гул проносящегося поезда разносится ветром вокруг нас.

— Девушка, — зовет она ровным голосом, опуская ладонь мне на спину. — Вы в порядке? Вы подавились? — В стрессовых ситуациях она ведет себя как рыба в воде. Я яростно мотаю головой, не поднимая лица, так что волосы полностью его закрывают.

Вера наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. В тот момент, когда я выпрямляюсь, на ее лице успевает промелькнуть вспышка узнавания — а в следующую секунду я лучезарно улыбаюсь и вонзаю иглу с морфином ей в шею, вкалывая смертельную дозу.

Стоун предупреждал меня, что если уколоть не напрямую в кровоток, эффекта придется ждать дольше. Но я решила пойти на этот риск ради удовольствия увидеть, как ее тело разнесет в щепки.

Расплата — жестокая штука, детка.

Она вскидывает руку к месту укола на шее и начинает медленно пятиться, после чего разворачивается и быстро идет обратно к своей машине. Но, видите ли, у меня было полно времени, чтобы подготовить сцену. Я набрала целую коллекцию камней, которые идеально ложились в ладонь. Бросившись за ней, я наклоняюсь, чтобы подхватить один с земли, и как только оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, замахиваюсь — и камень с хрустом врезается в ее череп.

Гудок поезда затихает вдали, хвост огромного состава проносится мимо, и шлагбаумы, преграждавшие путь машинам, поднимаются. Размеренный перезвон предупреждающих сигналов смолкает, и воздух вокруг нас погружается в тишину, такую же густую, как и деревья в нескольких сотнях футов от дороги.

Тяжело дыша, я смотрю сверху вниз на замершее тело Веры и позволяю камню выскользнуть из руки на землю.

Ру с пассажирского сиденья тявкает на меня, поторапливая.

— Я пытаюсь!

Наклонившись к неподвижному телу Веры, я тащу ее к ее машине. С кряхтением приподнимаю обмякшее тело и усаживаю ее на пассажирское сиденье. Разместив ее, я бегу обратно к «Субурбану», быстро отгоняю его подальше от дороги и прячу в темноте у кромки леса. Мейв предупреждала, что на железной дороге часто стоят камеры, и меньше всего мне нужно, чтобы эту машину снова связали с местом преступления.

Схватив Ру с пассажирского сиденья, я бегу с ней обратно к машине Веры, съезжаю на обочину и разворачиваюсь параллельно путям. Я везу нас дальше вглубь темного леса вдоль железнодорожной дороги и в итоге паркую ее автомобиль так, чтобы он стоял перпендикулярно рельсам.

А теперь мы ждем.

Я не пристегиваю ремень безопасности и оставляю водительскую дверь приоткрытой, чтобы избежать одной из тех ужасных ситуаций, когда вдали покажется свет поезда, а мы с Ру внезапно окажемся заперты внутри. Вера тихо дышит на пассажирском сиденье, ее обмякшая шея повернута так, что лицо обращено ко мне; его тускло освещает лишь желтый огонек салонного плафона.

Дозы морфина, которую я ей вколола, достаточно, чтобы убить ее, так что вряд ли она придет в себя до того, как врежется поезд. А зная ее, у нее дома наверняка куча разных трофеев, которые найдут власти, списав передозировку и столкновение с поездом на самоубийство из-за чувства вины.

И все же мне бы хотелось, чтобы она очнулась. Чтобы я могла увидеть выражение ее лица, когда скажу ей, что целиться в Элизабет Миллс было самой большой ошибкой в ее жизни. И что она больше никогда никому не причинит вреда.

Далекий пронзительный гудок поезда вырывает меня из транса. Я хватаю Ру с заднего сиденья и выбираюсь из машины, унося ее вглубь деревьев, растущих вдоль путей. Мне нужно отойти достаточно далеко, чтобы нас не задело летящими обломками, но я просто обязана это увидеть.

Спрятавшись за деревом примерно на расстоянии футбольного поля, мы с Ру наблюдаем, как свет фар поезда мелькает между стволами, пока состав несется на машину Веры. В животе становится так легко, будто я могу взлететь, а в пальцах покалывает от волнения и адреналина, пока я смотрю, как огромная махина приближается к ней.

И тут это происходит. Звук удара металла о металл и скрежет колес по рельсам бьют по ушам; я прикрываю крошечную голову Ру, отворачивая нас от места крушения. Но перед этим я успеваю увидеть взрыв искр и света, взметнувшихся в небо. Успеваю увидеть, как Вера и ее раздолбанная машинка разлетаются на тысячи осколков во все стороны.

Эта катастрофа длится, кажется, целую вечность: звук сходящих с рельсов и отрывающихся друг от друга вагонов громом разносится в ночной тишине. Пока, наконец, все вокруг снова не затапливает безмолвие.

— Охренеть, Ру, — выдыхаю я. — Это влетит кому-то в копеечку.

Упс.

Затем я перехватываю ее поудобнее под мышкой и бегу обратно к своей машине, готовая возвращаться и строить совместную жизнь с сыном женщины, чью жизнь я только что спасла.