Хлоя

— Это Хло и Колин, — говорю я в динамик. Я практически чувствую улыбку Ванды сквозь потрескивание серебристой коробочки интеркома перед тем, как ворота с жужжанием открываются. На этот раз Колин придерживает мне дверь, пропуская вперед, и проверяет, чтобы замок за нами защелкнулся. Он берет меня за руку и ведет к кабинету, где за своим столом нас уже ждет Ванда.

— Где мы нужны сегодня? — спрашивает ее Колин, пока мы идем через кабинет, а я просто не могу оторвать от него восхищенного взгляда. Он оборачивается, на его щеке обозначается ямочка от улыбки, а затем снова переводит внимание на Ванду, которая листает свой планер.

— Если вы двое не против опять взять на себя уроки рисования и обед, то это полностью ваше. Дети на прошлой неделе были от вас в абсолютном восторге. Потом еще несколько дней только и говорили что о детективе. — Ванда шевелит пальцами в воздухе и выжидающе смотрит на нас. Колин поворачивается ко мне с немым вопросом во взгляде и готовым сорваться смехом, на что я улыбаюсь и пожимая плечами: мне без разницы, чем заниматься, лишь бы вместе с ним.

В мгновение ока мы снова оказываемся за дверью. Колин мягко увлекает меня за собой через внутренний дворик в кабинет рисования, и в этот же момент со второго этажа доносится топот маленьких ножек — дети уже бегут к нам.

— Малыши обожают рисовать, но если мы захотим заняться чем-то еще... — Я прохожу вперед к столу, стоящему в стороне, и провожу пальцем по его гладкой поверхности. На столе разложены самые разные материалы для творчества: краски и кисти, цветная бумага и ножницы, листы для коллажей, стопка чистых масок для украшения, коробки с глиной и мелки всех цветов, какие только можно вообразить. Комната уже подготовлена к рисованию — повсюду расставлены мольберты и стулья, но все это несложно убрать и переставить.

Я поворачиваюсь спиной к столу и опираюсь на него, разглядывая Колина, пока он изучает разложенные за мной вещи. Когда его взгляд сталкивается с моим, в груди вспыхивает та самая теплая буря, растекаясь, как чернила в воде: сперва густо и тяжело в самом центре тела, а затем горячие ветви расползаются к рукам и ногам, от чего их начинает покалывать от томительного желания, чтобы ко мне прикоснулись.

Словно почувствовав эту потребность, он подходит ближе. Я прикрываю глаза, когда он подносит палец к моему лицу, прочерчивая невидимую линию от виска к челюсти.

— Как насчет того, чтобы ты просто присела и в этот раз не беспокоилась об уроке?

Мои глаза тут же распахиваются, и я снова сталкиваюсь с ним взглядом, из последних сил стараясь не рассмеяться.

— Ты собираешься сам вести урок?

Колин слегка разворачивается, теперь уже полностью обнимая ладонью мою щеку, а его взгляд мечется между моими глазами и губами.

— А что? Разве я не похож на человека, который уже вел уроки рисования?

Я фыркаю, прижимаясь щекой к его ладони, прежде чем снова поймать его взгляд.

— Если только раскрашивал мое тело своим...

— Мисс Хлоя!

Колин делает медленный шаг назад, отрывая свой горячий взгляд от моего, когда в класс шумной гурьбой влетают дети. На этот раз они полностью игнорируют меня и облепляют Колина, засыпая вопросами про его значок и плохих парней и дергая его за руки и за ноги, будто он какой-то научный экспонат.

— А можно посмотреть на наручники? Вы когда-нибудь надевали их на кого-то?

Я прикусываю губу, сдерживая смех, когда вспоминаю тот случай, когда сама надела на него его же наручники.

— А вы сажали кого-нибудь в тюрьму?

— А вас когда-нибудь били?

Лейни проводит пальцем по блестящему значку, закрепленному у него на поясе, пока группа засыпает его перекрестными вопросами, и он отбивает их один за другим. Да. Да. Да. Да.

Он бросает на меня многозначительный взгляд, когда достает наручники и качает ими в воздухе; дети тут же замолкают и смотрят на них как загипнотизированные.

— А пистолет покажете?

— Так, ладно, — вмешиваюсь я, отправляя малышню к их местам. — Давайте-ка творить шедевры!

— Да, — соглашается Колин, помогая мне распределить детей по местам; он провожает меня к стулу перед классом и настойчиво просит сесть. — Ну и как вы смотрите на то, чтобы в этот раз урок провел я? — спрашивает он детей, едва я сажусь. Я приподнимаю брови и разворачиваюсь к ребятам, желая подогреть их интерес, но в этом нет нужды — дети уже вовсю улюлюкают, прыгают и визжат от восторга. Колину удается утихомирить их парой коротких движений ладонями в воздухе, словно он дирижирует оркестром.

Он прохаживается взад-вперед перед классом, задумчиво потирая подбородок и опустив взгляд в пол. Он уже выглядит куда увереннее, чем в прошлый раз, когда мы были здесь вместе, и мы все предвкушающе наблюдаем за ним, ловя каждый его шаг.

— Лейни, — наконец зовет он, останавливаясь и поворачиваясь к нам. Я перевожу взгляд на нее: она смотрит на него, а ее густые волосы собраны в пышное облако каштановых кудряшек, которые подпрыгивают при каждом ее согласном кивке.

— Какое твое любимое время года? — спрашивает он, и ее глаза загораются. Видно, что ей стоит огромных усилий усидеть на стуле, и мне хочется сказать ей, что это необязательно. Необязательно сдерживать свой восторг или приглушать эмоции. Она должна проживать все это, и проживать глубоко, как она обычно и делает.

Я мысленно обещаю себе сказать ей об этом позже.

— Весна, — напевает она.

— А-а-а, — в тон ей отзывается Колин. — И почему же?

В ответ она пожимает плечами, задумчиво надувая розовые губки.

— Мне нравится, как поют птицы, когда встает солнце.

— Мне тоже, — соглашается он. — И что ты чувствуешь весной?

— Чувствую? — переспрашивает она, наклоняя голову набок и хмуря бровки. Колин подбадривающе кивает, позволяя тишине направить ее мысли. — Счастье! — наконец взвизгивает она, подпрыгивая на месте.

— А где именно? — пасует ей Колин, и она без колебаний вскидывает руки.

— Вот тут. — Ее маленькие указательные пальчики касаются ушей, а затем она переносит один к губам и снова надувает их. — И вот тут, потому что я люблю петь вместе с птичками.

— Это очень мило, Лейни, — говорю я ей. Она отвечает мне робкой улыбкой, и ее щеки слегка розовеют, когда она возвращается на свое место.

— Хлоя. — Колин переводит внимание на меня, и мое сердце пускается в пляс, а щеки вспыхивают под его пристальным взглядом. — Любимое время года, — подталкивает он.

Я обвожу глазами класс: все дети смотрят на меня с ожиданием, их глаза широко распахнуты, а у некоторых даже приоткрыты рты от волнения.

— Зима. — Я перевожу взгляд на Колина. Он слегка наклоняет голову, пряча руки в карманы. Это движение выглядит настолько естественным — одновременно уютным и властным, что мне отчаянно хочется ему угодить.

— Почему? — То, с какой серьезностью он подходит к своим обязанностям учителя, выглядит одновременно забавно и трогательно.

— Мне нравится холод. — Мы не отрываем глаз друг от друга; я смутно слышу, как вокруг нас перешептываются дети, не соглашаясь с моим выбором, но Колин сосредоточен только на мне. Я не могу думать ни о чем, кроме того, как его пристальный взгляд зажигает все мое тело.

Честно говоря, в каждом времени года есть то, что я люблю. Как и Лейни, я обожаю весну, когда распускаются цветы и поют птицы, когда каждый день кажется новым началом. Я люблю жаркое лето и то ощущение, когда прохладная вода скользит по коже во время плавания. Да и кто не любит осень? Когда меняются листья, жара спадает, а природа напоминает тебе, что все сбрасывает старое и умирает лишь для того, чтобы вернуться вновь, возможно, еще лучше, чем прежде. Но зима...

— Она заставляет меня чувствовать себя живой.

— А где именно?

Я сглатываю, разрывая зрительный контакт, прежде чем поднести ладони к щекам.

— Здесь, — хриплю я, физически ощущая то фантомное тепло на щеках, когда их согревает солнце в холодный декабрьский день. — И здесь. — Я убираю руки от лица и растопыриваю пальцы, шевеля ими в воздухе, словно чувствуя жар от костра на кончиках пальцев темной, морозной ночью. Затем я направляю эти шевелящиеся пальцы на сидящего рядом Иеремию, принимаясь щекотать его за бока, пока весь класс не заходится в общем копошении и хохоте.

— Так, ладно, ладно, — призывает Колин, привлекая наше внимание обратно к себе. — Я хочу, чтобы вы нарисовали то, что заставляет вас чувствовать ваше любимое время года. Это не обязательно должно быть что-то конкретное вроде цветка или снежинки. Это может быть смесь цветов, это могут быть фигуры и линии — все, что вы чувствуете, когда думаете об этом. — Он хлопает в ладоши и подходит к столу с красками, начиная раскладывать материалы и раздавать их детям.

Я пытаюсь помочь, но он останавливает меня, перехватив за запястье и требуя сесть.

Как будто я какая-то собака.

Но, черт возьми, ради него я готова на все. Так что я покорно усаживаюсь на место и жду, пока он принесет мне холст и краски, после чего утыкаюсь в свой холст, пока он устраивается на своем стуле прямо напротив меня.

Я стараюсь сосредоточиться на задаче, но его присутствие на периферии зрения меня отвлекает. Я тихонько усмехаюсь, вспомнив его подсказку о том, что рисунок может быть просто смесью цветов. Это отличная идея, и я уверена, что в итоге получится много красивых абстракций, но также уверена, что он просто хотел избавить себя от необходимости рисовать что-то реалистичное — вроде той его грустной панды.

Время от времени он отрывает взгляд от своей работы, чтобы понаблюдать за детьми. Поймав мой взгляд, он открыто улыбается и приподнимает бровь, а затем снова возвращается к тому, что рисует. Мне интересно, какое у него любимое время года и что оно заставляет его чувствовать; я заставляю себя выплескивать собственные эмоции на белую шероховатую поверхность перед собой.

В какой-то момент в комнату заглядывает Ванда, беззвучно давая нам с Колином понять, что она начинает собирать матерей на их обеденное занятие. Некоторое время спустя Колин поднимается со своего места и начинает прохаживаться по классу, тихо переговариваясь с детьми о том, что они нарисовали и почему.

Моя кожа начинает покалывать, когда он исчезает у меня за спиной; я прислушиваюсь к его голосу, который становится все отчетливее по мере того, как он переходит от одного ребенка к другому. Наконец я чувствую исходящее от него тепло прямо у себя за спиной и выпрямляюсь, чтобы ощутить легкое касание его груди к моим лопаткам.

— Расскажи мне о нем. — Его требование звучит тихо, а в словах сквозит завороженность. Я протягиваю руку к холсту, едва касаясь кончиками пальцев подсыхающей краски, размазывая полосы темных тонов по светлым.

Большая часть картины представляет собой какое-то переплетение тьмы и света. В центре холста — размытый круг желтого и золотого цветов, окруженный серым и черным, как тенью, а ближе к краям все расходится в серебристый и белый.

— Это как смотреть в окно, — говорю я ему. — Внутри тепло и тихо. Единственный свет — от свечей. — Я вытягиваю шею, чтобы оглянуться на него, и он кивает, побуждая продолжать. Я снова поворачиваюсь к холсту и веду пальцами от центра к окружающей его темной тени. — По краям обзора все черное, потому что глаза еще не привыкли к контрасту. К темноте. — Я сглатываю, мои пальцы невидяще перемещаются с черного цвета на серебристые и белые края, заполняющие углы. — Но позади тебя так ярко. Идет снег, и луна светит на мягкий белый ковер. — Откашлявшись, я опускаю руку на колени, растирая пятна краски между пальцами. — Это непривычно. Возможно, пугающе. Но... уютно и безопасно.

Он молчит за моей спиной, и все, что я чувствую — это мерное движение его груди, прижимающейся к моей спине, пока он дышит и изучает холст. Изучает меня. В ушах стоит стук моего сердца, хотя вокруг шумят дети, рассматривая рисунки друг друга.

— Понимаешь? — наконец спрашиваю я.

Его ответ звучит настолько тихо, что я едва улавливаю это короткое:

— Да.

— Идем посмотришь на мой, — говорит он уже громче, подталкивая меня плечом, чтобы я шла за ним.

Прежде чем отойти, я поворачиваюсь к Иеремии — самому старшему мальчику в группе — и возлагаю на него ответственную миссию: проследить, чтобы все приготовились к обеду во внутреннем дворике. Дети с шумом и радостными криками гурьбой высыпают за дверь.

Внизу живота и на кончиках пальцев ног вспыхивает нервная дрожь, когда я поворачиваюсь к Колину и делаю несколько шагов к его холсту. Он опускает руку мне на плечо, пока я стою перед ним и разглядываю его картину; кожа его пальцев оставляет теплый след на моей ключице.

Надо признать, в абстрактном искусстве Колин преуспел куда больше, чем в реализме. Его картина — это настоящий взрыв цвета, где контуры тьмы очерчивают каждый яркий оттенок на холсте. Небесно-голубой окаймлен глубоким темно-синим, пастельно-лиловый, напоминающий мне о Пасхе, затенен благородным королевским пурпуром. Цвета волнами и завитками переливаются по всей поверхности, складываясь в размытый узор, похожий на закат от верха до самого низа.

Колин тянется из-за моей спины и проводит пальцем по верхнему краю холста, где черная краска напоминает ночное небо, усыпанное звездами.

— Это предрассветный холод, — говорит он. Мое тело пробирает дрожь, словно я физически ощущаю ту самую утреннюю прохладу, о которой он говорит. До того, как взойдет солнце. До того, как проснутся птицы и прежде чем исчезнут последние звезды. — Безграничный. Неизведанный.

Его палец продолжает путь вниз по холсту, сквозь сменяющие друг друга светлые и темные оттенки.

— Это уютный день, — шепчет он почти отрешенно, его палец задерживается на желтых и золотых полосах цвета. — Абсолютно идеальная погода, — говорит он у меня за спиной, и его голос заметно теплеет; я невольно улыбаюсь, проникаясь его описанием. — Та погода, которая заставляет тебя чувствовать себя свободной. Будто ты можешь взяться за что угодно и преуспеть. Будто весь мир принадлежит тебе.

Мое сердце сжимается от его слов, от того, насколько сильно он растворился в своем искусстве. Его рука движется дальше к нижней части холста, к оранжевому и красному, которые снова переходят в завихрения черного и синего. Он приближает губы к моему уху.

— Это океан, — шепчет он. В животе все сжимается; я готова полностью закрыть глаза и позволить ему убаюкать меня этой мысленной прогулкой по морю. — Полный жизни. Полный тайн. Одновременно глубокий и мелкий. Холодный и теплый.

В глазах покалывает от нахлынувших слез, поток эмоций подступает к сердцу и опускается ниже, между бедер.

Колин впускает меня в свой разум. В свои мысли и душу. То, чего он до сих пор упорно не желал делать. Мы балансировали на этой черте; я пыталась пробиться силой, а он грубо выталкивал меня обратно на мою сторону. Он не хотел признавать, что наше место — по одну сторону баррикад. Но вот оно — граница между нами тает прямо у меня на глазах.

Он медленно перемещает руку, обхватывая мою шею сзади жадным и властным движением, пока его пальцы не оказываются под моим подбородком, приподнимая его вверх.

— Какое это время года? — шепчу я.

Тишина между нами растягивается и заполняет все пространство, когда он снова опускает губы к моему лицу; его рот едва касается кожи моей разгоряченной щеки, когда он произносит:

— Это ты.