Колин

— Хорошо провели медовый месяц?

— У моей матери все в порядке, спасибо, что спросил.

По шее капитана багровой волной разливается краска, но тут же исчезает.

— Извини, Колин. — Он неловко переминается в кресле. — Как она?

Я решаю сменить гнев на милость, потому что прекрасно знаю, как сильно треплю ему нервы — от того он и ведёт себя как козел. Откашлявшись, я киваю.

— Она... нормально.

У меня язык не поворачивается сказать, что она в полном порядке. Но и признать, что дела у нее так себе, я тоже не могу: каким бы я был сыном, если бы снова развернулся и уехал от нее? Увидел собственными глазами, что с ней что-то не так, но все равно оставил ее там? Эта мысль острым лезвием скребет по стенкам желудка, колет легкие, отдаваясь болью в таких местах, о существовании которых я раньше и не подозревал.

Вся эта поездка оставила послевкусие какого-то эффекта домино из сплошного дерьма.

Если не считать... всего, что связано с Хлоей. Рядом с ней все становилось... лучше. Сноснее.

Я был сам не свой, когда узнал о недавней смерти в мамином пансионате. Это стало ударом под дых, напоминанием о том, что завтра ее может не стать или ей понадобится помощь, а мне до нее добираться целый час. Но Хлоя почувствовала, как во мне все переменилось, ощутила это напряжение, из-за которого я шел к маминой квартире с тяжелым сердцем, где тревога и страх заглушали любую радость от предстоящей встречи. И Хлоя оказалась права — мать бы все заметила. Или нет? Ведь когда я наконец увидел ее и почувствовал, как отпустило зажатую грудь от осознания, что она по крайней мере жива, внутри все снова скрутилось узлом при виде ее состояния — этих отсутствующих глаз и призрачного вида.

А тут еще эта гребаная медсестра, Вера. Ей что, заняться было нечем? У нее не горели дела, не нужно было разносить лекарства и заполнять карты по всему зданию? Так почему ей так приспичило дождаться нашего с Хлоей ухода, чтобы выдать матери таблетки? Мои инстинкты копа тогда среагировали вскользь — слишком уж я был поглощен Хлоей, матерью и их странным общением.

А потом Хлоя вдруг бросилась защищать мою мать как львица. И хотя я сам опешил от того, как бесцеремонно она вмешалась в работу Веры, это заставило меня остро почувствовать повисшее в воздухе напряжение. Тело Хлои тогда окаменело. Я видел, как бешено колотился пульс у нее на шее. Вера в миг превратилась из дружелюбной и покладистой в колючую и холодную. А моя мать...

Мысль Хлои о том, чтобы перевезти маму поближе ко мне, не выходит у меня из головы с самого возвращения в Девилс-Пик. Сегодня утром я уже созвонился с ее лечащим врачом, чтобы узнать насчет того нового препарата, который сиделка пыталась ей вколоть, и доктор была растеряна не меньше меня. Сказала, что во всем разберется, но мне от этого легче не стало.

— Итак, на каком мы этапе по делу о торговле людьми? — спрашиваю я капитана Барретта. До смешного доходит: когда я вернулся в город и пришел в департамент, он твердил, что меня от этого дела отстранили. Правда, за это требование он особо не цеплялся, потому что я по-прежнему по уши в него погружен, а капитан только и делает, что вставляет мне палки в колеса.

Он откидывается на спинку кресла, опирается локтями на подлокотники и смотрит на меня с обреченным видом.

— Макса отпустили под залог, — медленно произносит он, прекрасно понимая, что эти слова подействуют на меня как спичка, брошенная в бензин.

Ярость мгновенно вскипает в груди, и я кожей чувствую, как мое лицо заливает жар.

— Отпустили? Его арестовали по обвинению в убийстве. Что значит «отпустили»?

— Под залог, — повторяет капитан, словно это что-то меняет. Этот ублюдок разгуливает на свободе и представляет угрозу для Хлои. — У него хороший адвокат, Колин. Плюс чистая биография и тесные связи с очень активной некоммерческой организацией.

— И его ДНК нашли на двух местах убийств.

— Он и не отрицает, что знал Ричарда и Грейсона. В документах «Святого Михаила» они числятся у них на зарплате как консультанты.

Я хмыкаю так тяжело, что перехватывает дыхание.

— Консультанты по торговле людьми?

— Предполагаемой, — возражает капитан Барретт, и я понимаю, что он цитирует аргументы, которые адвокат Макса приводит перед судьей. Мои пальцы сильнее сжимаются на подлокотниках кресла, все тело напрягается от одной мысли о том, что Хлоя сейчас уязвима перед ним. После паузы, которая кажется вечностью, пока в моей голове проносятся жуткие картины с раненой или мертвой Хлоей, капитан добавляет: — Мика организовал круглосуточное наблюдение за Мейв и ее подругами. Они в безопасности.

Я заставляю себя сделать глубокий, размеренный вдох через нос, удерживая воздух в легких до давящей боли в груди, а затем шумно выдыхаю. Мика не первый раз ставит слежку, и, как и всегда, я доверяю ему и качеству его работы.

Капитан выжидающе смотрит на меня, пока не понимает, что мой пульс пришел в норму, после чего продолжает вводить меня в курс дела:

— Третий, Чейз, все еще в бегах. В хижине, где прятались эти люди, до сих пор работают криминалисты. Там обнаружили четыре уникальных образца ДНК: два из них совпали с теми, о ком мы уже знаем, — Максом и Логаном. Третий, как мы предполагаем, принадлежит Чейзу, а вот четвертый пока не опознан. Эксперты крутили его все выходные, но безрезультатно. Однако, — продолжает он, — все четыре образца указывают на близкое кровное родство.

— Кровное родство, — повторяю я, переваривая информацию.

— Братья, — предполагает капитан. — Или родитель и дети. Как только сможем подтвердить личности оставшихся двух, у нас будет более четкое понимание их связей.

Я неопределенно мычу, а внутри разгорается тревога от осознания, что Чейз — далеко не единственный, от кого мне нужно защищать Хлою. Теперь на горизонте снова маячит Макс, да еще и какой-то неопознанный четвертый человек. Они охотятся на Хлою и ее подруг, или же это мнимое семейство Макса взрывается изнутри?

— Мы связались с коллегами из Маунт-Лэнс, — продолжает он, и его голос заметно напрягается, будто он готовится выложить плохие новости. — Дело принимает серьезный оборот, Колин. Маунт-Лэнс уже подключили Государственное бюро расследований. Сегодня у нас с ними селекторное совещание, и на этой неделе они пришлют к нам своих людей.

Что ж, для кого-то в нашей команде это, может, и плохая новость, но я знаю, что Алекс, я и Мика только обрадуемся дополнительным ресурсам и поддержке.

— Местная полиция там так и не предприняла никаких шагов против директора «Святого Михаила», а наша группа здесь раскопала кукловода рангом повыше, который и дергает за ниточки во всем этом балагане. — Капитан проводит тяжелой ладонью по лицу, усталость отчетливо проступает в глубоких морщинках у его поджатых губ, а светло-карие глаза темнеют от забот. — Все это слишком сильно вышло из-под контроля, — бормочет он.

— А когда бывает иначе? — бросаю я вслух, чувствуя, как под кожей зудит смесь обреченности и раздражения.

Расследования почти никогда не идут по намеченному плану. Они никогда не бывают простыми, очевидными или раскрываемыми по щелчку пальцев. А в таком маленьком городке, как наш, где ожидаешь столкнуться разве что с мелкими кражами и ненасильственными преступлениями, последние несколько лет нас буквально захлестывают сложные дела. Серийная убийца собственных мужей, а теперь еще и сеть по торговле людьми, оставляющая за собой шлейф из убийств и нападений? Куда уж запутаннее.

Эта мысль вытягивает на поверхность другую, слишком хорошо мне знакомую: связь Хлои с обоими этими расследованиями. Я и раньше думал об этом — о том, как странно эта красивая, загадочная, неуловимая женщина оказывается вплетена в обе истории. Но я никогда не шел дальше и не задавался вопросом... а не связаны ли эти два преступления между собой?

И одновременно в памяти всплывают слова Хлои о том, что ей всегда интересно, почему кто-то умирает. Какое странное это было замечание, а теперь поглядите — все эти люди оказываются по уши завязаны в кровавой бойне. Откуда она могла знать? Или все-таки знала?

Я качаю головой. Капитан хмурится, заметив, судя по всему, мою внутреннюю дилемму.

— Что? — спрашивает он.

Я снова качаю головой, пытаясь избавиться от прежнего хода мыслей, продиктованного старой одержимостью и инстинктом, притупившимся без практики.

Но, несмотря на все выговоры и закатывания глаз, которые я получал от него каждый раз, стоило зайти речи о ней, я решаю быть честным. Он не идиот. Он уже предупреждал меня, когда Алексу пришлось буквально оттаскивать меня от Макса в том переулке. Когда Хлоя лежала на земле, и меня захлестнуло дикое желание броситься к ней, но я не мог оторваться от ублюдка, который причинил ей боль.

Тогда его предупреждение прозвучало мягче, чем обычно. Его рука на моем плече лежала без прежней жесткости, а в глазах читалась забота, а не злость. Ты слишком близко все принимаешь, Колин.

Я всегда был слишком близко ко всему этому. К ней.

И как бы глубоко меня ни затягивали ее темные, но тихие воды, мне в них спокойно. Я просто держусь на плаву. Не сопротивляюсь, хотя каждая клетка моего тела твердит, что должен.

— Я просто думал о... Хлое, — произношу я, и мой голос слегка ломается на ее имени. Я все еще привыкаю произносить его вслух без примеси глухого раздражения.

Капитан Барретт руководит мной уже около десяти лет, и наша работа — не сахар. Он видел меня в самые хмурые дни, но всегда умудрялся относиться ко мне с достоинством и уважением — когда я того заслуживал. В каком-то смысле он стал для меня отцом, которого мне всегда не хватало.

Я продолжаю прежде, чем он успевает что-то вставить:

— О том, что я ведь всегда считал ее как-то причастной к делу ее матери.

Губы капитана сжимаются в тонкую линию, но он кивает, призывая меня продолжать, и на секунду прикрывает глаза. Я выравниваю дыхание.

— А теперь это дело... с мужчинами, которые преследовали Хлою, и именем ее подруги, вырезанным на животе того парня. Как думаешь... — Я запинаюсь, чувствуя укол стыда за то, что озвучиваю это, ведь мы с Хлоей — наши отношения — так сильно изменились за последние недели. Я увидел ее с другой стороны, с той стороны, в существование которой я все это время отказывался верить. Я был неправ. И вот я снова здесь, никак не могу избавиться от привычки обвинять ее.

— Ты перешел с ней черту, — ровно произносит он, но без привычной язвительности. Он не ругает меня и не приказывает отступить. Это скорее констатация факта, и он ждет от меня подтверждения. Я киваю, давая ему ответ и сглатывая подступивший к горлу ком. — Ты сам себе больше не веришь, Колин. Брось это. Не теряй веру в свою интуицию. Так ты думаешь, что все это связано?

Тяжелый вздох с шумом вырывается у меня из груди.

— Еще пару недель назад я бы сказал «да, черт возьми, абсолютно». Сегодня? Возможно.

— Что изменилось?

Я переминаюсь в кресле, косясь через стекло на коллег, которые о чем-то болтают между собой или сидят за столами, уткнувшись в ноутбуки. Никто не обращает на меня внимания, но мне все равно становится жарко от того, что приходится вслух признаваться в своих чувствах к ней.

— Она... другая. С детьми и мамочками в «Доме надежды» она была такой мягкой, чуткой, будто рождена для работы с малышами, пережившими травму. И с моей матерью она была заботливой. Нежной. Но потом... — Я прокашливаюсь, вспоминая, как эта нежность Хлои мгновенно испарилась, сменившись холодом и жесткостью, стоило появиться сиделке Вере. Перед глазами вспыхивают обрывки воспоминаний прошлых лет — ее дерзкое, ледяное отношение ко всему. То, с каким безразличием она выслушала меня, когда Ричарда Соффета выловили из воды прямо во время семейного обеда. Как быстро она перешагнула через смерти собственных отчимов.

И тут же — как загораются ее глаза, когда она чистит один из своих черепов или расставляет их на стене в подвале. И как она искренне радуется, когда возится с детьми, и в ней нет ни капли этого безразличия.

Как эти две разные стороны могут уживаться в одной женщине?

— Ты умный парень, Колин, — произносит капитан, прерывая мои мысли, но я не могу избавиться от ощущения внезапного головокружения от этого разговора, будто он все это время не отчитывал меня за то, что я к ней приближаюсь.

— Думаешь, мне стоит копать дальше? Что изменилось для тебя? Ты же все это время дышал мне в спину, требуя держаться от нее подальше.

Не буду скрывать, меня это слегка задевает. Он мой начальник: если бы он велел мне копать дальше, я бы копал. Но угроза Кэролайн Старк засудить департамент — засудить меня, — если я не отстану, связывала ему руки, и я не могу его в этом винить.

Капитан Барретт выпрямляется в кресле, изучая меня так, словно читает мои мысли и сам не знает, как относиться к увиденному. Борьба. Неуверенность. Он кашляет в кулак — жест, призванный, кажется, лишь заполнить тишину, прежде чем сказать:

— Думаю, тебе пора решить, какая из этих ее сторон имеет для тебя большее значение.