Хлоя

— Две кровати.

Я резко поворачиваю голову к Колину, в абсолютном неверии хмуря брови.

— Что? — Я снова поворачиваюсь к дружелюбной, но явно растерянной девушке на ресепшене: — Одну кровать.

Я только что, черт возьми, заявила на него свои законные права как жена. Мы не будем спать на разных кроватях.

Администратор выжидающе смотрит на Колина, зажав его кредитку между пальцев.

— Ладно, — ворчит он. — Одну кровать.

Я улыбаюсь и весело киваю юной девушке.

Я предлагала Колину завести меня сюда в наручниках, чтобы заставить всех тут знатно поахать, но он был против этой идеи.

Может, в следующий раз.

Он закидывает мою сумку на плечо, перехватывает в руку свою, куда более скромных размеров, и, отойдя от стойки, направляется к выходу из лобби, придерживая для меня дверь.

— Четыреста восемнадцатый, — напоминает он, кивая в сторону открытого коридора.

Я иду впереди него, ведя пальцем по дверям, пока мы наконец не утыкаемся в ту, что станет нашей на эту ночь. Он прикладывает пластиковую карту к сенсору, пока не загорается зеленый свет и замок не щелкает.

Я часто бывала в Сансет-Пик, хотя раньше у меня никогда не возникало необходимости останавливаться в отеле. Комната чистая, белые простыни и одеяло выглядят пышными и аккуратно заправлены. Не моя постель, но на одну ночь сойдет — особенно потому, что я наконец-то смогу уснуть рядом с мужчиной, который последние три ночи с поразительным упорством предпочитал мне диван.

Прямо напротив кровати висит телевизор, а в углу у окна стоит стол с двумя задвинутыми под него стульями. Колин опускает наши сумки и открывает на столе свой ноутбук. Я подхожу к нему и захлопываю крышку.

— Никакой работы.

Он прищуривается, складывая пальцы домиком на столешнице.

— Мужчину только что нашли убитым с именем Мейв, вырезанным на животе.

— И? Что ты собираешься с этим делать за пятьдесят миль отсюда?

Он стискивает челюсти, но все же уступает, даже не пытаясь снова открыть компьютер.

— К тому же, — продолжаю я, падая навзничь на кровать и закидывая руки за голову. — В твоем полном распоряжении женщина, которую ты преследовал целый год. Разве это не интереснее какого-то покойника?

Он издает напряженный смешок — возможно, из-за моего прямолинейного напоминания о том, что он далеко не такой праведник, каким пытается казаться. Его взгляд опускается туда, где мое платье задралось выше бедер, и под его удушающим взором я мгновенно чувствую, как между ними разливается тепло.

— Почему две кровати? — спрашиваю я его.

Его глаза тут же взлетают к моим, их свет вспыхивает ярким пламенем, а зрачки расширяются. Он отворачивается от меня, загружая себя бессмысленными делами у стола: то поправляет положение ноутбука, то выкладывает на поверхность свои туалетные принадлежности, хотя им там вообще не место.

— Я подумал, так будет лучше, — отрывисто бросает он.

— Для кого?

— Так профессиональнее, — говорит он, не совсем отвечая на мой вопрос.

— По-моему, мы это уже переросли, детектив, — шепчу я с кровати. Он на долю секунды замирает, но заставляет себя продолжить возиться. Собрав свои вещи со стола, он уносит их в небольшую, выложенную плиткой ванную.

То, как он меня избегает, раздражает. Бесит, если честно. Я заставляю себя закрыть глаза и задержать дыхание, мысленно считаю до пяти, а затем шумно выдыхаю. Напитавшись теми крохами терпения, что дало мне это дыхательное упражнение, я подтягиваюсь повыше на кровати. Устроившись на подушке и закинув руки за голову, я наблюдаю, как Колин тратит свою взвинченную энергию на разбор вещей.

Он молча опустошает сумку, вешает в шкаф одежду на завтра. Из ванной доносятся звуки того, как он расставляет и переставляет свои баночки на полке. Я тихо лежу на постели, пока у него окончательно не заканчиваются дела и ему не приходится повернуться лицом к неизбежному.

Он подходит ко мне и опускается на ту половину кровати, которую я мысленно уже отвела под его сторону, прислоняясь головой к стене.

— Ты устал? — спрашиваю я, поворачиваясь на бок лицом к нему и подкладывая ладони под щеку. Я смотрю на него снизу вверх: на его длинные темные ресницы, которые сейчас слегка прикрыты. На его розовые, мягкие губы, которые наконец расслабились, и на вечернюю щетину, покрывающую его резкую, четкую челюсть. Мой взгляд перемещается на его руки, лежащие на животе, — на ту самую руку, которой он скрутил Макса, и на ссадины, покрывающие его разбитые костяшки.

— Немного. А ты?

За задернутыми шторами уже село солнце. И хотя сейчас еще совсем не то время, когда я обычно ухожу в свою спальню, моя голова раскалывается от всей той информации, которую на меня вывалила Мейв, и от целого дня тревог за нее, не говоря уже о волнении из-за завтрашнего знакомства с матерью Колина.

— Немного, — эхом отзываюсь я. Выждав секундную паузу, я спрашиваю: — Почему панда?

Его губы растягиваются в улыбке, он издает стон и поворачивает голову в мою сторону.

— Ты мне теперь это до конца жизни припоминать будешь, да?

— Ты шутишь? — Я сажусь на кровати лицом к нему, подогнув под себя ноги, и слегка передразниваю его, надуваясь, как горилла: — Большой и грозный детектив Колин Миллс обожает панд? Кто бы мог подумать?

В его глазах вспыхивают искорки веселья, пока он наблюдает за мной, из последних сил сдерживая улыбку на своих идеальных губах.

— Я не большой и не грозный.

Я закатываю глаза.

— Прости, ворчливый и грубый, — поправляю я.

Искры веселья тут же тухнут, в его зрачках вспыхивает темное пламя, и в следующее мгновение он бросается на меня, опрокидывая обратно на кровать и шутливо вонзая пальцы мне в бока. Я тут же начинаю извиваться, визжа и задыхаясь от щекотки.

— Возьми свои слова назад, — командует он, напряженно сдерживая смех, пока я хихикаю и кручусь под ним.

— Никогда! — кричу я. Наконец он избавляет меня от этой пытки смехом, откатывается в сторону и, оперевшись на локоть, смотрит на меня сверху вниз. — И не переводи тему.

Колин тяжело вздыхает, подпирая голову рукой, и искренняя улыбка на его лице сменяется серьезностью.

— В детстве у меня было мало друзей, поэтому мама подарила мне маленького плюшевого панду. Она сказала, что он станет моим другом и научит меня заводить других друзей. Она говорила, что панды символизируют дружбу.

— И он помог? — спрашиваю я, мысленно рисуя себе маленькую копию этого мужчины — грустного, одинокого мальчишку, который просто хотел, чтобы его любили.

Он рассеянно кивает. Тогда я спрашиваю:

— А одуванчик?

Эта вымученная улыбка на его губах наконец уходит в сторону, на щеке прорезается ямочка, а глаза словно загораются счастливыми воспоминаниями.

— Она сорвала его для меня на следующий день. Сказала загадать желание. Я прижал к себе своего маленького панду и загадал, чтобы он принес мне друзей. Чтобы я стал как другие дети, которые ходят друг к другу с ночевкой и собираются стайками на переменах. — Он замолкает, пока в его голове проносятся счастливые — и, возможно, грустные — воспоминания. — Это было как магия. Дальше я помню только то, как напрочь забыл, что когда-то вообще хотел иметь друзей. Забыл, что в моей жизни было время, когда у меня их не было.

— Сейчас у тебя их тоже немного, как я погляжу, — замечаю я, легонько щелкая его по носу.

— Я был кое-чем занят.

— Чем же?

— Мамой, — говорит он. — И… — Он откашливается, видимо, не желая признавать, что я тоже была его главным объектом занятости.

Я мягко улыбаюсь, глядя на него снизу вверх, пока его взгляд снова не фокусируется на моем лице.

— Расскажи мне о ней.

Кажется, его удивляет эта смена темы. Он изучающе смотрит мне в глаза, а затем переворачивается на спину рядом со мной, так что наши головы оказываются у изножья кровати. Я ложусь на бок и наблюдаю, как напрягаются его черты лица, пока он гипнотизирует потолок. Его губы приоткрываются, но он медлит; пауза затягивается настолько, что мне начинает казаться, будто он вообще забыл о моем вопросе.

Видя, что он молчит, я подталкиваю его:

— Она больна, — озвучиваю я свою догадку. Когда он помогал мне с головой оленя, то обмолвился, что весь последний год провел с ней. И уехал он так внезапно, что я могу лишь предположить: что-то случилось.

Он кивает.

— У нее болезнь костей. — Его кадык дергается от глотка, а мышцы шеи напрягаются, словно ее сдавливают слезы, которые он пытается сдержать. — Год назад она упала. Падение было несильным, да и возраст у нее не тот, чтобы это имело такие тяжелые последствия, но она сломала обе кости на руке. — Он рассеянно ведет пальцем вдоль своей руки от локтя до запястья. — Я уехал из города, чтобы помогать ей после того, как ей поставили диагноз.

— Ей сейчас лучше? — спрашиваю я, а мои пальцы так и чешутся потянуться к его руке и переплести со своими.

Он качает головой, снова сглатывая.

— Я переехал к ней, чтобы первое время помогать по дому. Но в итоге ей потребовался такой уход, какой я сам обеспечить уже не мог. Мы перевезли ее в пансионат для пожилых людей с самостоятельным проживанием. У нее там свой отдельный домик на территории комплекса, но при этом есть легкий доступ ко всем процедурам, которые необходимы для ее лечения. Бассейн, тренажерный зал, врачи. Персонал на связи двадцать четыре на семь на случай, если ей понадобится помощь. — На последнем слове Колин вздрагивает, и на его лице отчетливо проступает чувство вины за то, что он ее оставил. За то, что не смог сам дать ей всю необходимую заботу.

Мне знаком этот взгляд, потому что я чувствовала то же самое по отношению к своей матери: полное бессилие.

Я слишком много лет наблюдала за тем, как мужчины один за другим появлялись в ее жизни и лишали ее независимости, пока от нее не осталась лишь бледная тень той матери, которую я когда-то знала. Она ломалась, а я теряла контроль над ситуацией и больше не могла ее защитить.

— А как же остальная семья? — спрашиваю я, внимательно вглядываясь в его лицо, которое он упорно держит отвернутым от меня. В этой истории фигурируют только он и его мать, хотя по школе я помню, что у него был вполне дееспособный отец, а также брат и сестра.

Из него вырывается смешок, полный горькой досады, а челюсть сжимается так сильно, что, кажется, сейчас треснет. Он молчит, но взгляд его резко становится отрешенным, будто все, что произошло с его семьей, проносится перед его глазами болезненными вспышками воспоминаний. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной пальца по его челюсти, молча умоляя его вернуться ко мне.

Его челюсть расслабляется, когда он силой выталкивает воздух сквозь губы.

— Отец ушел от матери к другой женщине сразу после того, как я окончил школу. — В его словах сквозит неприкрытая горечь, до прощения тут еще очень далеко. — Я с тех пор с ним не разговаривал.

— А брат с сестрой? — подталкиваю я, снова убирая руку под голову.

— Брата больше волнует собственная семья. — Он делает паузу. — За что мне, наверное, не стоит его винить, но я виню, потому что он дерьмовый человек, которому на жену с детьми плевать еще больше, чем на дом, в котором он вырос. — Он хмыкает, после чего добавляет: — А сестра — наркоманка.

Он не пускается в подробности, просто позволяет этой болезненной правде на мгновение отразиться на его лице, прежде чем она исчезает без следа. Он поворачивается ко мне, силой вытряхивая эти воспоминания из головы.

— А твоя мать?

Я переворачиваюсь на спину, копируя его позу, и утыкаюсь взглядом в желтоватое водяное пятно на потолке:

— А что моя мать?

— Вы же общаетесь, — говорит он, будто это его удивляет.

— Конечно общаемся. А почему бы и нет? — Мои брови съезжаются к переносице, глаза раз за разом очерчивают этот неровный круг подтопленного потолка надо мной.

— Ты ее не винишь?

Он вздрагивает, когда я резко поворачиваю голову в его сторону.

— Виню ее? За то, что она сделала все необходимое, чтобы защитить свою семью? — Я заставляю себя снова отвернуться к потолку, моя челюсть мучительно сжимается. — Эти мужчины… — Мой голос срывается при воспоминании о той боли, которую мы обе терпели от рук тех, кто должен был ее любить. Должен был любить нас. — Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Я не могу сдержать горький привкус обвинения, что застыл у меня на языке. Пусть я и без ума от этого человека, но он все еще тот самый полицейский, который упек мою мать за решетку, и какая-то часть меня ненавидит его за это. Ненавидит за то, что он не разглядел то, о чем мы всегда боялись сказать вслух. Нам нужен был спаситель, и у нас не оставалось иного выбора, кроме как стать им самим для себя.

Адвокат моей матери ясно дал понять в дни, предшествовавшие ее аресту: в той череде убийств из нашего прошлого было двое подозреваемых — я и она. Именно видеозапись, зафиксировавшая меня в городе в то время, когда, по оценкам криминалистов, погиб Муж Номер Три, окончательно решила дело для департамента, оставив мою мать единственной возможной виновной на столе.

Я видела эту запись. Я еще тогда спорила, что мы должны использовать ее для ее защиты, но она во всем призналась полиции. В суде она заявила о невиновности, но наотрез отказалась предоставлять улики в свою защиту. Полностью отстранив меня от этого решения.

И это та самая улика, за представление которой в апелляционном суде я заплатила ее адвокату.

Они не смогут доказать, что это была я, а не она. И даже если извлечение этой улики сделает меня уязвимой для ареста, оно того стоит. Она не заслужила сидеть за решеткой за то, что защищала нас, и я готова пойти на дно, чтобы защитить ее.

Колин откашливается рядом со мной, его глаза прикованы к моему профилю, а повисшее между нами неловкое напряжение оглушает своими немыми обвинениями.

— А твой отец? — тихо прощупывает он почву. — Если мы собираемся пожениться, не должен ли я попросить у него твоей руки?

Я фыркаю, перевожу взгляд с потолка на него и вижу, как его мягкие губы растягиваются в извиняющейся улыбке. Он просто хотел разрядить обстановку. Я слышу это непроизнесенное «прости», хотя ему и не нужно извиняться. Во мне говорит обида, но я знаю, что он просто делал свою работу.

В его глазах пляшут искорки, пока я на него смотрю.

— Если выяснишь, кто он такой, — милости прошу.