Колин

Мы с Хлоей стоим перед пансионатом. Трехэтажный жилой комплекс возвышается перед нами, и мы смотрим на него снизу вверх, как на здание суда в ожидании пожизненного приговора.

Ну, во всяком случае, именно так на него смотрит она. Я же до сих пор заворожен тем, как она прекрасна: мои глаза очерчивают мягкие изгибы ее бедер и напоминающий сердечко контур ее накрашенных красной помадой губ. Блестящие черные армейские ботинки на ее ногах не должны сочетаться с этим платьем, но на ней они выглядят так, будто их создали друг для друга.

— Готова?

Она переводит взгляд на меня, а затем разглаживает ладонями ткань на животе — на темно-синем платьем с крошечными пуговками от подола до груди. Ткань плотно облегает ее грудь и бедра, спускаясь до самых голеней. Ее волосы наполовину убраны назад, и густые золотистые волны каскадом спадают по спине.

— Я нормально выгляжу?

Я улыбаюсь во весь рот, просто не в силах сдержаться, и ее глаза загораются, когда она в ответ изучает контур моих губ.

— Ты потрясающая, Хлоя. Как и всегда. — Я переплетаю свои пальцы с ее и веду ее к зданию.

Первым делом мы заходим в администрацию, чтобы отметиться у женщин за стойкой ресепшена. Они дружелюбно приветствуют меня и тут же попадают под испепеляющий взгляд Хлои. Я тихонько усмехаюсь про себя, крепче сжимая ее ладонь, чтобы она знала: я смотрю только на нее.

— Детектив, — приветствует меня рыжеволосая девушка за стойкой. Я узнаю в ней Эмили — одну из сотрудниц, которые помогали моей маме обустроиться, когда мы только перевезли ее сюда.

— Как она себя чувствует? — спрашиваю я в ответ.

Она широко улыбается, делает Хлое едва заметный приветственный кивок, а затем снова переключает все внимание на меня.

— Все в порядке, — тепло говорит Эмили, и хотя ее улыбка остается яркой, в голосе проскальзывают нотки беспокойства. — В последнее время она утомляется чуть сильнее обычного, но все равно посещает большинство своих развивающих занятий. — Она протягивает мне папку через стойку, и я отпускаю руку Хлои, чтобы пролистать бумаги. Каждое слово на странице отзывается острой болью, словно бритвой по коже, — крошечные, жалящие порезы на моем теле, когда в голове с новой силой вспыхивает сожаление о том, что я оставил мать так далеко от себя.

Эмили продолжает говорить, пока я изучаю отчеты персонала за последние несколько недель. Пропустила плавание на прошлой неделе. Почти всю позапрошлую неделю провела в постели. За последние пару дней пропустила несколько приемов пищи.

— Вера — это медсестра, которая навещает ее чаще всего. Вопреки тому, что вы видите там, — Эмили кивает на отчеты, чувствуя, как меня затапливает тревога, — Вера отмечает, что Элизабет чаще всего пребывает в прекрасном расположении духа и ясном уме.

Я рассеянно киваю, глядя на папку перед собой; заверения Эмили помогают слабо, и у меня внутри все переворачивается. Хлоя опускает ладонь мне на бедро, и тепло ее пальцев, проникающее сквозь ткань джинсов, заземляет меня — пусть и где-то на периферии сознания.

— А это кто? — спрашивает Хлоя, указывая на листовку на стене позади Эмили. На бумаге напечатано лицо пожилой женщины, которую я не знаю; скорее всего, это еще одна местная жительница, судя по тому, что она улыбается из инвалидного кресла, а ее ярко-белые волосы доходят до плеч.

Эмили оборачивается к листовке, а затем снова поворачивается к нам, ее улыбка сменяется грустной гримасой.

— Диана. Она скончалась на прошлой неделе, — негромко, медленно и торжественно объясняет Эмили. — На следующей неделе у нас будут поминки в ее честь. Все жильцы ее просто обожали. — Она снова отворачивается к листовке, где указаны подробности поминальной службы, и на какое-то время застывает, глядя на нее.

— А что случилось? — спрашивает Хлоя, и в этой ее прямолинейности и легкой бестактности есть нечто такое, отчего из моей груди невольно вырывается тихий смешок.

Повернувшись к нам, Эмили подается вперед и переходит на шепот, словно собирается посплетничать о смерти бедной женщины.

— Мы не совсем уверены, — говорит она, переводя взгляд из стороны в сторону. — У нее бывали какие-то приступы, немного странные для нее, но в остальном она была в порядке. Здорова. Карина нашла ее в постели без сознания на прошлой неделе, когда та не пришла на завтрак.

Я сглатываю подступивший к горлу ком, ощущая, как в животе закручивается тугой узел нервного напряжения, хотя и не могу объяснить почему. Возможно, это просто напоминание о том, что жизнь быстротечна и непредсказуема. Мысль о том, что на этой листовке следующим может оказаться лицо моей матери, отчетливо вспыхивает в моем мозгу, пусть даже ее болезнь костей и не должна свести ее в могилу раньше времени.

И все же, когда я видел ее в последний раз, она была полна жизни. Радовалась новому месту и всем тем мероприятиям, которыми хвастался пансионат. Она с нетерпением ждала возможности оказаться среди людей, способных ее понять, людей, которые могли бы найти общий язык и вместе красиво стареть в кругу единомышленников.

Так почему же она пропускает приемы пищи? Проводит в постели целую неделю?

— Она будет рада тебя видеть, — говорит Эмили, и ее голос возвращает меня к реальности. Ее яркая, теплая улыбка возвращается, но она совсем не утешает. Я тяну Хлою за руку к свежему воздуху; я жадно вдыхаю его, пока мы идем по первому этажу к квартире моей матери.

Сопротивление заставляет меня затормозить, я останавливаюсь и оглядываюсь на Хлою, которая буквально вросла своими армейскими ботинками в землю.

— Ты напряжен, — замечает она, и я позволяю застрявшему в груди дыханию вырваться наружу. — Она это почувствует.

Она делает шаг ближе, поднимает руку к моему лицу и прижимает ладонь к моей щеке. Я не могу противиться желанию прижаться к ее руке, пытаясь отыскать хоть каплю покоя в этот миг, который кажется пропитанным неопределенностью. Я киваю, не убирая лица от ее ладони и удерживая ее взгляд, гадая, как я вообще умудрялся видеть хоть каплю зла в этих ярких золотистых радужках, что смотрят на меня. Сходящий фиолетовый синяк сидит высоко на ее скуле, его края уже пожелтели и окончательно сливаются с кремовым оттенком ее бледной кожи.

Когда-то я назвал ее оптической иллюзией, и сейчас я чувствую это как никогда остро; загадка того, что именно ты получишь, глядя на нее издалека или в упор. Ее нежная, красивая кожа, переходящая в этот уродливый синяк. Блестящие, поношенные ботинки, целующие край ее летящего платья. Ее безмолвное требование расслабиться и мягкое прикосновение к моей коже. Она — ходячее, хаотичное противоречие, и каким-то образом ей постоянно удается меня успокоить.

Она говорит все это своими глазами, ее губы слегка приоткрываются, словно она пытается вести меня за собой в дыхательном упражнении. Еще один вдох с шумом покидает мои легкие, унося с собой остатки напряжения из моих плеч.

Отвернувшись от нее к двери, я слегка стучу костяшками пальцев по дереву, а затем поворачиваю ручку и толкаю дверь. Прохладный воздух маминой квартиры тут же заставляет мою кожу покрыться мурашками.

— Привет, мам.

Я направляюсь к матери, которая сидит на диване посреди комнаты. Ее взгляд медленно переводится с экрана телевизора на меня; глаза кажутся немного отсутствующими, отчего у меня снова сжимается в груди. Она выглядит отрешенной, но улыбается при виде меня и протягивает руки, когда я подхожу ближе. Ее пальцы кажутся горячими, когда я беру их в свои. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, а затем отстраняюсь. Ее волосы убраны назад, открывая лицо, и несмотря на эту ее мысленную отстраненность, выглядит она опрятно — на лице немного косметики, и одета так, будто планирует сегодня выйти из дома, а это хороший знак.

— Это Хлоя. — Я осторожно подтягиваю Хлою вперед. Ее взгляд мечется между нами, на ее лице на мгновение мелькает какое-то нечитаемое выражение, после чего она натягивает на губы улыбку — фальшивую улыбку, ведь я прекрасно знаю, как они у нее выглядят. Она переключает внимание на мою мать, протягивая руки, чтобы взять одну из маминых ладоней в свои.

— Хлоя Старк, — задумчиво произносит моя мать, глядя на нее снизу вверх. Ее улыбка становится шире, а в оливково-зеленых глазах загорается обожание.

Очевидно, мать в курсе моей работы. Прекрасно знает о моем участии в аресте Кэролайн Старк. И, возможно, смутно догадывается о моей фиксации на Хлое в последующие месяцы и годы, ведь я не мог прямым текстом сказать ей, что преследую женщину, которую теперь считаю практически невиновной.

Но на лице моей матери читается скорее интрига и благоговение, нежели удивление, которое я ожидал увидеть, когда она узнает, что я привел с собой дочь убийцы, которую сам же и упек за решетку.

— Очень рада знакомству, мисс Миллс, — говорит Хлоя, повторяя ту самую фразу, которую я слышал в ее исполнении вчера дома перед зеркалом. Она отпускает мамину руку и снова разглаживает платье, скорее всего, вытирая вспотевшие ладони — я и сам почувствовал эту влагу, когда держал их.

Мама машет на нее рукой.

— Пожалуйста, зови меня Элизабет. — Снова протянув руки в мою сторону, она позволяет мне помочь ей подняться. Ей требуется минута, чтобы поймать равновесие, после чего она направляется в сторону кухни.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я ее, оглядывая квартиру. Перед моим уездом мы вместе распаковывали все ее вещи, но сейчас ее квартира кажется еще более обжитой. На каминной полке расставлены фотографии меня, моего брата и сестры; я подавляю желание закатить глаза при виде брата с сестрой, которые гордо улыбаются из своих рамок, будто им есть хоть какое-то дело до немощной женщины, от которой они открестились.

Шторы на окнах плотно задернуты, что меня не удивляет, ведь от некоторых привычных лекарств, которые принимает мама, у нее время от времени режет глаза от яркого света. Ее любимая лампа Тиффани в форме кошки мягко светится на столике возле дивана, и разноцветные витражные стекла отбрасывают мягкие блики на стену позади.

Несмотря на всю эту уютную атмосферу, внутри меня нарастает странное предчувствие. Ощущение неопределенности, которое я не могу объяснить, будто что-то здесь... не так. Но что?

— Устала, — доносится голос матери откуда-то из глубины квартиры.

Я иду за ней по пятам, а Хлоя следует за мной; мы проходим в соседнюю комнату и останавливаемся у кухонной стойки.

— Ты горячая.

Очень горячая, при том что в ее квартире абсолютный дубак. Раньше она вечно мерзла, постоянно требовала либо разжечь камин, либо врубить обогреватель на полную мощность. А иногда и все вместе.

— Меня бросает в жар от таблеток, — объясняет она, аккуратно перемещаясь по кухне. Ее рука почти зажила после того падения, что случилось какое-то время назад. Оно и стало катализатором нашего переезда сюда, но ее процедуры как раз и направлены на то, чтобы укрепить кости и стимулировать рост новой костной ткани.

И все же она двигается очень осторожно, следя за тем, чтобы ее шаги были размеренными и выверенными, боясь повторного падения. В остальном она здорова; ну, во всяком случае, должна быть.

Ей было всего шестьдесят семь, когда ей поставили диагноз, и доктор заверил нас обоих, что лечение поможет. Она каждый день принимает таблетки, а когда мы еще жили вдвоем в ее доме, я раз в месяц делал ей уколы. От них она никогда не становилась такой. Вся дрожит. Худая как щепка. А выражение лица какое-то... блеклое. Ясный ум и прекрасное настроение, как же, держи карман шире.

— И давно это началось?

Раньше от лекарств ее в жар не бросало, а я буквально минуту назад просмотрел весь список препаратов в ее карте.

Она переходит от шкафчика к раковине, и как бы мне ни хотелось перехватить инициативу и сделать все за нее, ее это всегда раздражает. Она не хочет чувствовать, что теряет независимость, а я бы никогда не стал у нее ее отнимать.

Наполнив три стакана водой и пододвинув два из них через стойку нам с Хлоей, мать опирается на столешницу, ее костлявые пальцы безжизненно лежат на поверхности.

— Хватит обо мне, Колин, — журит она меня. — Я не видела тебя несколько недель, и ты заявляешься с девушкой? Это куда интереснее, чем моя температура. — Ее глаза искрятся весельем, когда она разглядывает Хлою, и она делает жест, приглашая нас вернуться к дивану, что мы и делаем. Я помогаю ей сесть, а сам устраиваюсь с Хлоей на просторном двухместном кресле по соседству.

— Малышка-вдова, — напевает моя мать, не отрывая взгляда от Хлои, а ее губы растягиваются в какой-то лукавой усмешке. Меня так и передергивает изнутри от этих слов — именно так ее окрестила местная газета, когда они только начали лепить ее лицо на главную страницу, после того как я весьма недвусмысленно дал понять, что подозреваю ее.

Но когда я кошусь на Хлою, она не выглядит оскорбленной. На ее лице играет легкая улыбка, она закидывает ногу на ногу.

— Как поживает твоя мать? — спрашивает моя мама, и этот вопрос застает меня настолько врасплох, что я буквально отпрядываю, а слова бьют меня по лицу, точно пощечина.

— Мам... — начинаю я, но Хлоя прерывает меня, мягко опустив ладонь мне на колено.

— Нам разрешено говорить о ней, Колин, — мягко произносит Хлоя. И это заявление прилетает мне хлесткой пощечиной уже по другой щеке, а внутри разливается густая, горячая краска стыда.

Вопрос моей матери вполне логичен, наверное. Кэролайн сидит в тюрьме уже два года, и проявить участие, поинтересовавшись, как у нее дела, было бы просто человеческим жестом. Но она ведь убийца. С какой стати моей матери должно быть не все равно?

— У нее все хорошо, — отвечает Хлоя, возвращая все внимание моей маме. — Мы переписываемся каждые несколько недель. Мы как раз выиграли апелляцию и надеемся, что все пройдет гладко.

Я выпрямляюсь, хотя новость об апелляции не стала для меня сюрпризом. Я видел это в газетах и по телевизору. Слышал слухи в департаменте. Напоминание о том, что именно я упек мать Хлои за решетку, ложится на плечи тяжелым грузом — этот багаж кажется слишком сложным, чтобы мы смогли разобрать его вместе, если... если все это перерастет во что-то серьезное. Хочу ли я этого? Особенно если она сама была как-то замешана в смертях своих отчимов?

Моя мать цыкает, откидываясь на спинку дивана. Она рассеянно ведет пальцем вверх по предплечью, массируя место у локтя, которое раньше причиняло ей больше всего боли.

— Рада за нее, — говорит она. — Надеюсь, она победит.

Что ж, похоже, сегодня просто мой день для порки. Она бросает этот комментарий с таким видом, будто не ее собственный сын упек ту женщину за решетку, и неужели она... намекает, что считает это ошибкой?

Я стискиваю челюсти, откидываясь на подушку позади себя. Мне хочется вмешаться, защитить себя, но сейчас явно не лучший момент.

— Те мужчины были ужасными людьми, — продолжает она, и Хлоя рядом со мной медленно кивает, прикусывая нижнюю губу. В моей голове эхом отдаются ее вчерашние слова.

Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Я ведь хотел копать дальше. Расследовать. Это моя работа, черт возьми. Я не был уверен, кто именно из них виновен. Я не был убежден, что один сделал это вместо другого — или, возможно, они причастны оба. Но когда Кэролайн во всем призналась, капитан велел мне отступить, пригрозив вышвырнуть меня из департамента, если я не подчинюсь.

А потом появилась та видеозапись, которая доказывала, что Хлои не было дома в момент убийства третьего отчима. Это должно было поставить точку, но я никак не мог заглушить навязчивый голос в глубине души, твердивший, что это какая-то подстава...

И как раз в тот момент, когда я собираюсь ворваться в этот разговор, от которого у меня уже раскалывается голова, и спросить мать, откуда ей вообще знать, какими были те мужчины, она продолжает:

— Это было видно по их глазам.

И эти слова окончательно погружают меня в пучину замешательства и стыда. А разговор тем временем сворачивает в другое русло.

— Ты ведь здесь не против своей воли, Хлоя? — Моя мать шутит, ее взгляд перемещается с одного из нас на другого, а на губах играет тень улыбки. — Я знаю, что мой сын был весьма одержим мыслью о тебе... в тюрьме, на первой полосе газеты, в наручниках. — Мама подмигивает мне, отчего мое лицо заливает краской, как у пристыженного подростка. Ну фу, мам. — Что ж, похоже, он просто одержим мыслью о тебе, Хлоя. Он ведь не угрожал твоей жизни, чтобы ты приехала сюда сегодня?

Я фыркаю, закидывая руку за спинку кресла позади Хлои, пока та хихикает.

— Перестанешь уже? Все с ней нормально, — говорю я, но все равно перевожу взгляд на Хлою в поисках подтверждения. Она сидит расслабленно, несмотря на все то волнение, что терзало ее перед этим знакомством. — Она в опасности, я взял ее с собой, чтобы... — Слова застревают у меня в горле, потому что, хоть изначально моей целью и была ее защита, сейчас кажется, что эта цель вылетела в трубу где-то по дороге между Сансет и Девилс-Пик.

— Ох. — Мама подносит руку к собственной скуле, мягко прикасаясь подушечками пальцев к тому месту, где на лице Хлои виднеются остатки синяка. — Так вот о какой опасности ты говоришь? Кто-то распустил руки?

Хлоя повторяет мамин жест, ведя пальцем от виска к носу.

— Издержки профессии, — отшучивается Хлоя, а затем подается вперед, меняя тему. — Как вы поживаете? — спрашивает она мою маму, протягивая руку через разделяющее их пространство и опуская ее маме на колени, чтобы взять ее за руку. — Девочки на ресепшене сказали, что вы плохо едите. И что пропускаете свои занятия.

Мое внимание намертво приковывается к тому, как большой палец Хлои поглаживает костяшки пальцев моей матери. Это прикосновение и само движение кажутся настолько интимными, что я застываю в полном ошеломлении от этой картины. Они разговаривают так, словно они старые подруги, словно они знают друг друга. И как бы это ни было запутанно, зрелище разжигает в моей груди тепло, которое стремительно разносится по всему телу, окончательно испепеляя последние крупицы подозрения в моей крови. Моя рука инстинктивно ложится на спину Хлои; благодарность, которую я испытываю к ней в этот миг, заглушает любое другое чувство, что пыталось бы пробиться сквозь мою кожу.

Даже дети моей матери не ведут себя с ней так мягко, с таким участием. Они вообще сюда не приходят. И вот Хлоя — женщина, которой я устроил сладкую жизнь после того, как упек ее мать за решетку, — искренне переживает из-за нынешнего состояния моей матери.

Да уж. Ну и дерьмо же я.