Хлоя

Я поплотнее кутаю плечи в одеяло, не желая полностью просыпаться.

Метроном боли, который слишком долго и мерно стучал в моей голове, замедлился до тупой ломоты, почти совпадая по ритму с маяком, вращающимся между сушей и морем.

То четко, то смазанно. Пропадет, а потом возвращается снова.

Шторы задернуты поверх закрытых ставней, но это все равно не имело бы значения, потому что в комнату не проникает ни единого лучика света.

Снизу раздается тихий стук, и мгновение спустя открывается дверь. Мне требуется секунда, чтобы осознать: кто-то впустил гостя в мой дом.

— Она все еще в отключке, — произносит Колин напряженным голосом.

Следом звучит женский голос, мягкий, но настойчивый:

— Мы должны взять у нее показания, Колин. — Звук цокающих по мраморному полу каблуков разносится эхом, а затем сменяется приглушенным стуком шагов по лестнице.

Я открываю глаза и смотрю на дверь спальни: щель расширяется, пропуская свет из коридора в комнату. Я прикрываю глаза рукой и переворачиваюсь на спину.

— Извини, — бормочет Колин, притворяя за собой дверь, и пересекает комнату, подходя к моей постели. Я поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит у самого края кровати, его пальцы слегка вздрагивают, словно он хочет протянуть руку и дотронуться до меня, но сдерживается.

Я переплетаю свои пальцы с его. Я вижу, что он пытается заставить себя не сжимать мою ладонь в ответ, но не может.

Он — единственное, что имеет смысл в этот момент, когда последние сорок восемь часов моей жизни кажутся сплошным туманом, и я хочу за это удержаться.

— Где ты был, панда? — шепчу я, поглаживая большим пальцем его руку. Шероховатость под моими пальцами заставляет меня опустить взгляд. Его костяшки покраснели и покрыты порезами. Они выглядят распухшими, воспаленными, но он не морщится и не убирает руку.

— Здесь, — тихо говорит он, опускаясь на край матраса и поворачиваясь ко мне.

— Почему? — Скажи, почему ты так печешься обо мне. Скажи, что я тебе небезразлична.

Его лицо скрыто в полумраке комнаты, лишь полоска лунного света из окна прорезает пространство и подсвечивает зеленые всполохи в его радужке, пока он молча изучает меня, не отвечая.

Я разъединяю наши пальцы, перемещаю его руку к своему лицу, прижимаю его ладонь к своей щеке и снова позволяю глазам закрыться. От ощущения его кожи на моей по телу пробегает электрический разряд, устремляясь от его большого пальца у уголка моего рта бурным потоком энергии прямо в низ живота.

Он боится прикасаться ко мне после нашей поездки в «Дом Надежды». Я видела это по тому, как он колебался, прежде чем усадить меня в свой пикап, а на его лице промелькнуло что-то похожее на смесь стыда и неуверенности.

Но я хочу чувствовать его кожу на своей, он должен это понимать. Я никогда не избегала его прикосновений, будь то скрытая нежность или откровенная грубость. Мне нужен он весь, точно так же, как мне нужно, чтобы он хотел меня всю.

Большой палец Колина медленно очерчивает мои приоткрытые губы; его рука едва весомо лежит на моем лице, бережно касаясь чувствительной кожи под ладонью. Каждое движение его пальца по моему рту разжигает этот заряд с новой силой, и мои бедра сжимаются от мысли, что мы, черт возьми, наконец-то куда-то продвигаемся. Пусть даже для этого мне пришлось получить дозу наркотика и удар кулаком в лицо.

Я открываю глаза и вижу, как он изучает мои губы, словно я научный эксперимент, который вот-вот взорвется; его взгляд пристально прикован к следу, который прокладывает его палец, будто он запоминает этот маршрут на случай, если придется пройти по нему снова.

— Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы поцеловать меня? — вырывается у меня полушепотом.

— Да, — отвечает он без раздумий. Он не вздрагивает и не выглядит застигнутым врасплох, вроде только об этом и думал. Ждал, когда я задам этот вопрос. Но в следующий миг он убирает руку, откашливается, и его тепло ускользает из-под моей кожи, оставляя на своем месте тоскливый холод.

— Здесь моя коллега, — говорит он. — Им нужно, чтобы ты дала показания о том, что случилось. На вечеринке, а потом... — он умолкает, его челюсть напрягается. — Если ты неважно себя чувствуешь...

— Все нормально. Я давала кучу показаний.

С его губ срывается короткий смешок. Он прекрасно знаком с моими показаниями. Именно он допрашивал меня, когда судмедэксперт завершил автопсию Мужа Номер Три и пометил его смерть как подозрительную.

— Что подозрительного в случайной передозировке? — спросила я его тогда, включив режим защиты, чтобы оградить мать.

Его палец постукивал по металлическому столу — мерный, повторяющийся звук, который говорил больше, чем он сам в тот момент. Мой взгляд был прикован к этому тихому стуку пальца по столу. Это был угрожающий звук. Звук с подтекстом, в котором крылось обещание правосудия. Но его глаза, пусть и стальные, не могли полностью скрыть вспышку интриги, пока он пытался раскусить меня по другую сторону разделявшей нас холодной поверхности.

Со временем он стал говорить куда больше. И делать куда больше.

Каждое его слово и действие были очередной ложью самому себе — ложью о том, что он одержим мной лишь потому, что идет по следу.

Колин понял, что я в чем-то виновна, едва я села в то кресло в допросной. Возможно, он считал мою мать главарем, но меня он видел ее верной напарницей. И какая-то часть его не придавала этому значения. Я видела это в его глазах.

И я уже видела этот взгляд прежде в чьих-то других глазах.

Он хотел защитить нас. Защитить меня. Потому что знал, что погибшие мужчины были чудовищами и получили то, что заслужили в свой судный день. Но он не мог в этом признаться, ведь он должен был быть человеком закона.

В дверь спальни тихонько стучат костяшками пальцев, заставляя Колина резко подняться с кровати. Он пересекает комнату и упирается ладонью в закрытую дверь, чтобы человек по ту сторону не смог ее открыть.

— Господи, Люси. Мы спустимся через секунду.

Он оберегает меня. Мое пространство. Кто вообще такая, блять, Люси?

Колин медлит у двери, пока шаги на той стороне не удаляются, снова затихая на лестнице.

Я приподнимаю свои отяжелевшие конечности с постели, наклоняюсь над краем и пытаюсь прийти в себя, делая глубокие вдохи, пока голова не перестает кружиться.

— Сделай мне одолжение, — шепчу я в темноту. Он не отвечает, но уже двигается в моем направлении и останавливается прямо передо мной. Вскинув на него глаза, я снова тянусь к его руке, боясь, что если не привяжу его к себе прямо сейчас, он сбежит. — Просто сделай это. Отбрось притворство хоть на секунду и просто поцелуй меня.

Без колебаний он подносит ладонь к моему лицу. Это прикосновение кажется настолько, черт возьми, нежным и одновременно сдержанным, что я готова взорваться. Его большой палец, этот его чертов палец, который мне хочется взять в рот и прикусить, ведет по контуру моих губ. И Боже, я просто хочу, чтобы он...

— Может, ты меня ненавидишь. Это нормально, Колин. Но ты только что сказал, что думал об этом. Ты знаешь, что я об этом думала. Не заставляй меня просить тебя дваж...

Он наклоняется вперед, и его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю сделать очередной вдох, — и вот они здесь. Сладкие, как конфета, и невесомые, как пух одуванчика, его губы изучают, каково это — быть моими. А затем поцелуй становится требовательным, до боли, когда он запускает руку в мои волосы, сжимая затылок. Он заявляет свои права, когда его язык проникает за контур моих губ, и я открываю ему полный доступ, обхватывая его губы своими и обвивая руками его шею, пока он удерживает наши тела на весу над кроватью, держа ладони по обе стороны моего лица.

Это именно то, чего я ждала, и в то же время совсем не то, чего ожидала. Это глоток ледяной воды в самый жаркий летний день. Это самый яркий костер, пылающий на фоне ясного неба в самый холодный день в году. Это чувство вспыхивает на кончиках моих пальцев. В моей груди. Оно сжигает каждый волосок на моей голове, когда его тело прижимается к моему, и я чувствую каждую точку нашего соприкосновения.

А затем он отстраняется, тихо застонав мне в губы, и прижимается своим лбом к моему.

— Блять, Хлоя. Это была... — Он с трудом выдыхает носом, и этот звук кажется отчаянным и взвинченным. — Ужасная идея.

— Вовсе нет, — спорю я.

Он слегка отстраняется, его взгляд мечется между моими глазами.

— При том, что внизу Люси? Черт, я не хочу останавливаться, Хлоя. — Его ладони скользят по обеим сторонам моего лица, мягко убирая волосы назад; это движение такое нежное, что я готова расплакаться.

Я закрываю глаза. Мне хочется остаться здесь навсегда. За этой пеленой тумана, где все так предельно ясно. Где он честен, открыт и принадлежит мне. Но время было выбрано намеренно. Ему нужно было чувствовать, что у него есть путь к отступлению, иначе он не позволил бы себе этого. Но мне нужно было подтолкнуть нас к этому. Ближе к точке невозврата.

Запечатлев последний нежный поцелуй на его идеальных губах, я отстраняюсь.

— Я сейчас спущусь, — говорю я ему, и он кивает, проводит рукой по губам и нехотя направляется к двери, после чего исчезает за ней.

Холодный воздух, покалывающий кожу, становится болезненным напоминанием о его отсутствии, и мраморный пол в ванной ничуть не помогает. Первым делом я обуваю тапочки у раковины, а затем поворачиваюсь к своему отражению в зеркале.

Я прижимаю подушечки пальцев к болезненному красному пятну, расцветающему на скуле. Надавливаю сильнее, сдерживая рвущийся из горла стон, и наблюдаю, как кожа под пальцами бледнеет от давления.

Сукин сын.

Я в шаге от того, чтобы завоевать доверие Колина, а этот неудачник со своими дружками собирается все испортить.

Мои пальцы перемещаются ко рту, едва касаясь губ, очерчивая места, где только что были губы Колина, и путь, который проделал вспыхнувший между нами огонь.

Расчесав запутавшиеся волосы, я собираю их в пучок на макушке и накидываю короткий шелковый халат. У меня осталось смутное воспоминание о том, как Колин помогал мне переодеться, когда привез домой — опять. В первый раз он оставил меня спать в праздничном платье, но на этот раз помог переодеться в фланелевые шорты и майку.

Тепло снова приливает к бедрам, когда воспоминание о его прикосновениях затапливает мозг. Я веду кончиками пальцев по коже там, где проходили его руки, и мой взгляд задерживается на груди — там же, где задерживался его взгляд, когда он помогал мне натянуть майку через голову. Это определенно не было сугубо платоническим жестом, но он изо всех сил старался скрыть свое желание присвоить меня. И все же я видела это, даже сквозь туман в голове.

Я выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице и сажусь на диван напротив коллеги Колина, которая одета в серый брючный костюм и черные туфли на каблуках. Ее темные волосы собраны в тугой пучок, и я не могу подавить укол ревности, вспыхивающий в крови при мысли о том, что они целыми днями торчат вместе в своем управлении, изучая показания свидетелей или фотографии с мест преступлений. Их пальцы соприкасаются, когда они перебирают документы. Поздние ночи, когда время становится иллюзией, а напряжение совместного раскрытия преступления перерастает в тоску друг по другу.

Мне хочется придушить ее без всякой веской причины, просто из-за одной мысли, что она может попытаться подкатить к моему мужчине.

Она откашливается, сидя передо мной, и я заговариваю первой, не давая ей вставить ни слова:

— Колин предложил вам что-нибудь выпить? — Я заявляю свои права, пытаясь показать, что это его дом в той же мере, что и мой. Он принадлежит мне, ведьма.

Она бросает взгляд на Колина, стоящего спиной к нам, глядя через застекленные двери на бассейн. Жутковатое свечение воды мерцает вокруг него, и он не поворачивается в нашу сторону.

— Предложил, — заверяет она меня. Хороший мальчик. — Я ценю, что вы нашли время пообщаться со мной, — продолжает она, выкладывая папку из рук на кофейный столик между нами.

— Разумеется. Я сделаю все, чтобы помочь найти ублюдка, который это сделал. — Чтобы я могла выколоть ему глаза.

— Я Люси. — Она мягко улыбается, пытаясь растопить лед. Я киваю, призывая ее переходить ближе к делу, чтобы я снова могла остаться наедине с Колином. — Вы можете рассказать мне, что произошло в ночь вечеринки?

Я закидываю голую ногу на ногу и натягиваю шелковую ткань халата чуть повыше на бедре. Люси провожает это движение взглядом. Колин поворачивается со своего места у двери позади Люси, и она не видит, что он тоже следит за каждым моим движением, медленно ведя глазами вверх по моим ногам, пока его взгляд не теряется в темноте, скрытой под халатом. Он еще крепче обхватывает руками свои бицепсы, зажав их на груди, и снова отворачивается.

— Я мало что помню, — честно отвечаю я ей.

— Расскажите то, что помните. — Я перевожу взгляд на Колина за ее спиной, из-за чего она оборачивается, оценивающе смотрит на него, а затем снова поворачивается ко мне.

— Вам было бы комфортнее, если бы он вышел?

— Нет, — быстро выпаливаю я. Мне было бы комфортнее, если бы вышла ты.

— Я знаю, что детектив Миллс помог вам добраться до дома в ту ночь. И парамедик, который брал у вас кровь, сообщил, что вы были сильно дезориентированы.

— Парамедик, — повторяю я, чувствуя себя так, словно мной пытаются манипулировать.

Люси кивает, открывает папку перед собой и пододвигает мне лист бумаги. Я беру его со стола, отрывая взгляд от спины Колина, чтобы прочитать рапорт парамедика, выезжавшего на вызов по поводу возможного введения наркотических веществ на вечеринке. Я слышу об этом впервые, и мои глаза жадно впиваются в каждую строчку.

Согласно рапорту, звонок медикам поступил напрямую в диспетчерский центр, минуя службу 911. Они прибыли на место в течение нескольких минут и обнаружили нас с Колином на обочине перед домом, сняли мои показания жизнедеятельности и взяли кровь, после чего разрешили Колину забрать меня домой. В графе «заявитель» значится имя Майка Винтерса, а рядом от руки приписано: «сотрудник департамента полиции Девилс-Пик».

Единственная проблема в том, что я почти уверена: все это чистой воды фальшивка. Я опускаю бумагу обратно на кофейный столик и откидываюсь на спинку дивана.

— Я совершенно не помню, чтобы меня опоили. Я вообще не помню эту вечеринку, — говорю я Люси. Она переводит взгляд на зажатый в руке блокнот и что-то записывает.

— Что вы делали на следующий день? — спрашивает она, снова глядя на меня.

— Волонтерила, как и каждую среду.

— Где?

— В «Доме Надежды».

Люси на секунду задерживает на мне взгляд, и я вижу, что ей хочется повернуться к Колину — вероятно, зная, что он тоже там был. Но она сдерживается. Просто делает пометку в блокноте.

— А после этого?

— А после этого я пошла играть в боулинг с друзьями.

— Вы видели Макса в боулинге?

— Не в тот день, — отвечаю я. Она вопросительно смотрит на меня. — Первый раз я встретила его в боулинге в прошлые выходные. Он вызвал нас с друзьями на игру. Они проиграли. — Я улыбаюсь, вспоминая нашу победу.

— И затем вы ушли из боулинга...

— Да. Подруга подбросила меня к моей машине, которая, как вы, возможно, уже знаете, несколько дней простояла возле вашего участка. — Она кивает, но ничего не говорит, молча побуждая меня продолжать. — Я увидела человека, который, как мне показалось, и был тем парнем, что опоил меня на вечеринке, и...

— Мне казалось, вы сказали, что не помните, как вас опоили. — Люси наклоняет голову, занеся ручку над бумагой.

— Я перефразирую, — говорю я, наклоняя голову в ответ с нарастающим раздражением. — Мне показалось, что я увидела парня, с которым, по словам моих друзей, я общалась на вечеринке. Человека, который, по их мнению, меня опоил.

— Макса, — произносит она.

— Верно. Ну вот, я пошла за ним в переулок, и...

— Что вы планировали сделать, когда догоните его? — Пырнуть ножом, разумеется.

Колин поворачивается от двери, по-прежнему молча стоя за ее спиной, но по его лицу я вижу, что ему тоже чертовски интересно услышать мой ответ.

Я прищуриваюсь, глядя на Люси.

— Вы сами попросили меня изложить хронологию событий. Есть какая-то причина, по которой вы постоянно меня перебиваете?

Ее глаза слегка округляются, она явно опешила от моего резкого тона.

— Простите, — смиренно произносит она. Сучка. — Продолжайте.

— Когда я завернула за угол в переулок, он ударил меня кулаком. — Я провожу рукой возле скулы, привлекая ее внимание к доказательству на моем лице. — Он в тюрьме?

— Он в больнице, — говорит Люси, заставляя меня прийти в замешательство во второй раз за вечер.

— В больнице? — повторяю я.

Колин отворачивается от нас, снова уставившись на задний двор, и Люси бросает на него быстрый взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Детектив Миллс... обезвредил его.

Мой разум тут же возвращает меня к воспоминанию о том, как я гладила его костяшки у себя в комнате. Ссадины на его распухших пальцах. Он защитил меня. Снова.

Он сделал больше, чем просто защитил. Он уложил человека на больничную койку за то, что тот посмел меня тронуть. И это говорит о его чувствах ко мне громче, чем любые слова, которые он когда-либо произносил.

— Он был один? — спрашиваю я, вспоминая чей-то приказ «поднять меня».

— Нет. Были еще двое, им удалось сбежать. Нашим офицерам пока не удалось выйти на их след, — говорит она с явным сожалением.

Я перевожу взгляд на Колина, на его широкую напряженную спину позади Люси. Вот почему он не ушел. Он волнуется за меня, и это знание роняет зерно в мое сердце, пуская ростки надежды в моем теле. То, что он здесь — все это заходит куда дальше обычного страстного поцелуя. Мужчину не отправляют в больницу ради женщины, которую ты просто хочешь трахнуть.

— Ваш анализ крови дал положительный результат на оксибутират. А Макс... — Люси запинается, переводя взгляд с меня на свой блокнот. — Его ДНК совпала с уликами по нескольким преступлениям, совершенным в этом районе за последнее время, так что в обозримом будущем, как только его выпишут из больницы, он отправится за решетку.

— Преступлениям? — Мое сердце тяжело ударяет в грудную клетку, а мысли начинают путаться, принося с собой очередное предчувствие фальсификации.

— Убийствам.

— Кого? — спрашиваю я слишком поспешно. Колин снова отходит от двери и направляется к нам, но останавливается по другую сторону дивана. Он опирается на спинку мебели, вцепившись руками в каркас, и пристально смотрит мне в глаза, желая увидеть мою реакцию на то, что, как я знаю, Люси сейчас произнесет.

— Ричарда Соффетта и Грейсона Тайлера.