Колин

— Погоди, панда.

Я спешу вперед Хлои к своему пикапу, слыша за спиной щелчок замка охранных ворот, а затем стук ее шагов по асфальту — она догоняет меня. Я берусь за ручку пассажирской двери, распахиваю ее и поворачиваюсь, ожидая у машины, пока она сядет внутрь.

Она наклоняется с застывшей на лице улыбкой, аккуратно кладет подсохшие картины на сиденье, после чего снова выпрямляется и пристально смотрит на меня.

— Что не так? — спрашивает она, и ее улыбка тает, а голова наклоняется на бок, пока она изучает меня. Пытается понять, как можно не улыбаться после целого дня с самыми милыми и чудесными детьми во всем округе Фор-Пикс.

Светлые кудри выбились из небрежного пучка, в который она собрала волосы после урока рисования и перед тем, как мы пообедали с детьми. У большинства матерей во время обеденного перерыва было свое занятие, поэтому Хлоя взяла всех девятерых ребятишек на себя, собрав их во внутреннем дворике и накормив сэндвичами и закусками. Все они покидали дворик с усами от красного сока, сытыми животами и без малейшего страха в душе.

Я же ушел с этого обеда с образом вишнево-красных губ Хлои перед глазами и тяжелым камнем под ложечкой.

— Ничего. — Я нетерпеливо киваю на машину, призывая ее сесть. Она не двигается с места.

Она скрещивает руки на груди, выставляет бедро и прищуривается, словно пытается просветить мои мысли рентгеном. Я тянусь к ее руке, чтобы усадить в машину, но резко замираю. Громкий голос в моей голове, который твердил: «Трогай ее, трогай как хочешь, потому что она не человек, она чудовище», — пугающе затих. Вместо него из самых глубин моего разума, будто эхо из колодца, который высох целую вечность назад, доносится едва различимый голос: «Она не заслуживает, чтобы с ней так обращались».

Она прослеживает за моим оборвавшимся движением, и я снова опускаю руку, продолжая держать дверь открытой.

— Садись в машину.

— Нет, — упрямо отрезает она. — Тебе что, не понравилось?

Я усмехаюсь, переводя взгляд на синее небо и белые облака, окутавшие гору вдали.

— Садись в машину, Хлоя.

Она отворачивается от меня и шагает к шоссе, выходит на велосипедную дорожку и целеустремленно идет вдоль дороги. Я крепко сжимаю челюсти, захлопываю дверь и спешу за ней.

— Куда ты пошла? — Я прибавляю шагу, чтобы не отставать, но ее длинные ноги мелькают быстро, увеличивая расстояние между нами. Ее обувь с каждым шагом хрустит по мелкому гравию, и я оглядываюсь назад, замечая вдали фуру, которая едет в нашем направлении.

— Домой.

— Я собирался тебя подвезти.

— Не утруждайся, — бросает она, и ее слова тонут в гуле приближающегося грузовика.

Я пробегаю вперед, перехватываю ее за руку и за плечо утягиваю дальше от шоссе, пока мимо нас проносится фура, обдавая вихрем воздуха, который растрепал ее свободные кудри.

— Господи, Хлоя, — бормочу я, отпуская ее. — Ты можешь быть аккуратнее?

— А ты можешь быть честным? — цедит она, снова скрещивая руки на груди.

Я развожу руками:

— Мне понравилось. Это ты хотела услышать? Теперь ты сядешь в машину?

Она задерживает на мне взгляд, ее тело самую малость расслабляется.

— И что ты при этом почувствовал?

Я качаю головой от того, что начинает напоминать спонтанный сеанс психотерапии на обочине шоссе. Что я почувствовал?

Себя чувствовал мудаком, вот что.

Каждый мазок моей кисти по холсту, каждый взгляд на Хлою, пока она рисовала или возилась с детьми, был очередным гвоздем в крышку гроба, который я сам себе невольно сколотил. Тесное, душное, темное пространство сомнений сжималось вокруг меня, потому что все, что я, как мне казалось, знал о ней, начало таять, а все, что я знал о себе, проступило с болезненной четкостью.

Ее требование быть честным эхом отдается в мозгу, пока я провожу рукой по волосам.

— Зашатался, — говорю я ей.

— Почему? — тут же пасует она назад, не теряя ни секунды.

Я раздраженно выдыхаю, потому что знаю: она понимает, почему я запутался. Ей мало просто оставить все как есть. Ей нужно услышать это от меня.

Она ждет, и в ее глазах читается невыносимо много надежды и терпения, пока позади нее в отдалении появляется еще одна машина. Из-за того, что она стоит слишком близко к полосе движения, у меня в груди вспыхивает волна паники.

— Я думал, что полностью тебя раскусил, — обреченно и со страхом признаюсь я, надеясь, что чем быстрее это выговорю, тем быстрее уберу ее с обочины. Я киваю рукой в сторону «Дома Надежды» у нее за спиной. — А оказалось... совсем не так.

Ее губы приоткрываются, и в глазах вспыхивает эта чертова надежда.

— Все иначе, — наконец выдавливаю я. — То, как ты вела себя с ними, это было...

Машина позади нее сбрасывает скорость и сворачивает с шоссе, позволяя напряжению в моей груди наконец утихнуть.

Ее взгляд мечется между моими глазами в ожидании слова, которое должно сорваться с моих губ. Она опускает глаза к моему рту, словно уже видит, как оно формируется. Это слово. Трещина в моей броне.

В какой-то момент во время обеда одна из матерей выбежала из комнаты, где они все сидели; ее волосы были растрепаны, а глаза блестели от слез. Хлоя вмиг оказалась рядом, обняла ее за плечи и увела в более тихое место, подальше от детского гомона и смеха, который казался там неуместным.

Думаю, именно в тот момент молот внутри меня забил последний гвоздь, окончательно подтвердив, что я и впрямь мудак. Хлоя Старк, возможно, хороший человек, а я только и делал, что смешивал ее имя с грязью. Швырял пригоршни земли в ее и без того подпорченную репутацию вместо того, чтобы попытаться разглядеть, что скрывается за печально известной девичьей фамилией ее матери.

— Просто все иначе, ясно? — Я сглатываю застрявший в горле комок, отчего в горле становится болезненно сухо и першит.

Она всматривается в меня секунду, и невысказанные слова зависают в прохладном воздухе между нами.

— Хорошо, — тихо произносит она, отворачивается и направляется обратно к парковке, к моему пикапу.

— Хорошо? — Я завороженно стою на обочине шоссе, прежде чем пойти за ней. Я догоняю ее у машины и снова распахиваю дверь.

Она молча забирается внутрь и устраивается на пассажирском сиденье. Я закрываю дверь, обхожу пикап, чувствуя глухое, иррациональное раздражение на холсты, которые разделяют нас.

— Ты где пропадал? — Алекс поднимает на меня глаза, когда я пересекаю кабинет и направляюсь к нему.

— В «Доме Надежды», — ворчу я, усаживаясь за свой стол и открывая ноутбук, просто чтобы на что-то отвлечься.

— Проводил опросы?

— Вроде того.

Я открываю дела по без вести пропавшим — а теперь уже мертвым — надеясь найти какую-то новую зацепку, которая свяжет Хлою с этими мужчинами и напомнит мне, почему ей нельзя верить. Почему я ее ненавижу.

Но там ничего нет, и от этого я сильнее чувствую себя полным дерьмом.

Я захлопываю ноутбук и одновременно отталкиваюсь от стола, когда из своего кабинета выходит капитан Барретт с таким выражением лица, будто он тояно знает, чем я занимался все утро.

Я ведь предупредил его, что поеду в «Доме Надежды». Хлоя была права: само по себе присутствие там можно списать на профессиональную необходимость. Но я не могу заглушить вспыхнувший в теле укол страха от мысли, что он в курсе, как я там сидел и рисовал пальцами панду вместе со своей главной подозреваемой.

Или, по крайней мере, той, кем она была раньше.

Капитан швыряет в мою сторону еще один клочок бумаги. Вместо того чтобы ловить его на лету, я просто смотрю, как он опускается на мой стол.

— Почему? — это все, что он спрашивает, требуя объяснить, какого черта «Жук» Хлои все еще собирает парковочные талоны перед нашим управлением. Мне даже в голову не пришло привезти ее сюда, чтобы она забрала машину, вместо того чтобы везти ее домой. Сама она тоже об этом не заикалась, но она ведь не заперта там. У нее есть другой автомобиль, который она могла бы использовать при необходимости — машина ее матери, в которой теперь стоит точно такой же трекер.

— Я разберусь с этим, — бормочу я, зажимая пальцами тонкую желтую бумажку.

— Постарайся, — бросает он сухо и снова скрывается в своем кабинете. Это первый раз с тех пор, как я вернулся — да и вообще за все время, — когда он не потребовал от меня держаться от нее подальше.

Алекс в ответ на эту сцену удивленно вскидывает брови, но молчит.

Из конференц-зала в конце коридора высовывается Дэниел и зовет нас, говоря, что мы «должны на это взглянуть». Мы переглядываемся с Алексом, и я иду за ним в зал. Мой взгляд тут же приковывает доска впереди, на которой висят фотографии Ричарда и Грейсона. Между их снимками натянута тонкая красная нить, обозначающая связь, и при виде этого я невольно усмехаюсь. Люси сгорбилась над открытой папкой, ведя пальцем по строчке среди стены текста.

Вообще-то у нас нет никакой красной нити. Я почти уверен, что такое бывает только в кино. Я имею в виду, что для рисования линий существуют маркеры для досок. Видимо, Люси специально пошла и купила ее, воодушевленная тем, что напала на след в своем первом настоящем деле.

— Мы нашли, — говорит Дэниел, выглядя запыхавшимся и слегка безумным. Рубашка у него выбилась из брюк, волосы немного растрепаны. Он подходит к доске и тычет пальцем в фотографию Ричарда.

— Он нашел, — поправляет Люси с поникшим видом.

— И у тебя будет свой прорыв, — заверяю я ее с улыбкой и перевожу внимание на доску.

— Я думаю, они оба были замешаны в сети торговли людьми, — объясняет Дэниел, переводя взгляд с фотографий на нас с Алексом. — Женщины, дети. Тянется отсюда и до горы Ланс. — Его палец ведет по другой красной нити к грубому рисунку заснеженной горы в стороне, обозначающей самый крупный город в штате, почти в трехстах милях отсюда.

— С чего ты это взял? — спрашивает его Алекс, опираясь на стол и скрестив руки на груди. Дэниел подходит к папке перед Люси и забирает ее, отчего та с обиженным вздохом откидывается на спинку стула.

— Семья учителя живет там. — Он перелистывает папку, достает лист и протягивает нам. Я забираю его. Это показания детей Ричарда — показания, до которых он наконец-то добрался и снял. — Они сказали, что он приезжал каждое лето, но проводил с ними мало времени. Уходил до того, как они просыпались, и возвращался вечером, чаще всего после ужина. Говорили, что он был раздражительным, а один из детей упомянул, что его внук нашел в его сумке кучу визиток.

Алекс берет следующий лист, который протягивает Дэниел, и я заглядываю ему через плечо. На одной странице отсканировано несколько визитных карточек, и все названия — это те или иные вариации приютов для женщин или кризисных центров.

— Ну и я обзвонил их, — говорит Дэниел, указывая рукой на бумагу в руках Алекса. — Все они сообщили, что за последние пять лет из их учреждений пропадали женщины и дети.

Алекс пожимает плечами, действуя осторожно.

— В этом нет ничего необычного, — осторожничает он. Он указывает на одно из отсканированных изображений визитки. — Этот приют — временное жилье для восстанавливающихся женщин. Иногда они бросают лечение раньше срока. Возвращаются к старым привычкам и исчезают еще на пару месяцев. — Или навсегда.

Алекс переводит палец на другое изображение.

— А это кризисный центр для сбежавших подростков. Они вырастают. Оказываются на улице...

— Нет. — Дэниел яростно мотает головой. — Эти приюты другие. Люди, которые там работают, заявляют, что никогда не теряют связь с теми, кто проходит через их двери. У них работает мощная система ведения клиентов. Они поддерживают контакт годами, даже если те решают покинуть учреждение. Эти приюты параллельно служат научно-исследовательскими базами. Какое-то социоэкономическое исследование, которое длится уже десятилетиями.

Я беру новую стопку бумаг, которую Дэниел сует мне. На верхнем листе в левом верхнем углу вытиснен логотип. Курсивные буквы складываются в название «Обитель Святого Михаила» вокруг наброска сложенных в молитве рук.

— Как и сказал Алекс, — вмешивается Люси, — наркоманы и беглецы — люди ненадежные. Так ли странно, что некоторые из них упорхнули?

Я согласно киваю, думая о своей сестре. За эти годы она перебывала в бесчисленных реабилитационных центрах и социальных приютах. Я даже не могу с уверенностью сказать, где она находится прямо сейчас.

Дэниел с громким хлопком роняет закрытую картонную папку на стол перед собой, его поза выражает полную уверенность, несмотря на все наши возражения.

— Вот только пропадали они исключительно летом, когда Ричард бывал в городе.

Я скрещиваю руки на груди, заинтригованный этой кроличьей норой, в которую провалился Дэниел.

Я не стал спрашивать его, сколько он уже не спал, потому что порой именно так и устроена эта детективная игра. Долгие ночи, где кофе и вопросов куда больше, чем сна.

— А Грейсон? — спрашиваю я, гадая, как в эту схему вписывается фальшивый примерный семьянин.

Дэниел возвращается к доске, поворачивается к нам спиной и смотрит на фотографию Грейсона Тайлера.

— Его тоже замечали в том районе, и тоже исключительно летом. — Он поворачивается к нам, уперев руки в бока. — Свидетелей, которые видели бы их вместе, нет, но совпадение весьма занятное, вам не кажется?

— Я все еще отрабатываю эту зацепку, — говорит Люси.

Мы с Алексом синхронно киваем, переваривая информацию.

— Это отличное начало, — говорит он им. — Теперь выясните, кому была выгодна их смерть.