Колин

Я думал, что Хлоя издевалась надо мной, когда она привезла нас прямиком к приюту, где жили Лили и ее дети, пока ее муж умирал.

Кто-то помогал ей подключиться к моему телефону, как я сделал с ее? Она подслушивала мои разговоры?

Однако выражение ее лица, когда я спросил, не шутка ли это, подсказало мне, что нет.

Это предположение застало ее врасплох, даже оскорбило. Но и я был ошеломлен еще одной странной связью между Хлоей Старк и мертвецом.

И мало того: женщиной за стойкой в «Доме Надежды» оказалась Ванда Стерлинг, коллега Ричарда, которую опрашивал Алекс и которая рассказала ему, что Ричард, насколько известно, ушел в поход перед тем, как сорваться насмерть.

Все они каким-то таинственным образом вплетены в паутину Хлои.

Хлоя выводит меня обратно из офиса и ведет через внутренний дворик к комнате, которая выглядит как изостудия. Маленькие пластиковые стулья стоят напротив чистых холстов на мольбертах, а на столе с одной стороны комнаты разбросаны стаканчики с кистями и тюбики с краской. Впереди, лицом к холстам, стоит один-единственный стул, где, по всей видимости, сидит учитель и наблюдает за всеми.

— Ты когда-нибудь вел уроки рисования? — спрашивает меня Хлоя, направляясь к первому ряду и присматривая перепачканный краской фартук. Она накидывает его через голову и завязывает за спиной, защищая свои серый свитер и джинсы от разноцветных брызг.

— Я похож на человека, который когда-нибудь вел уроки рисования?

Она осматривает мою одежду — ту самую, в которой я хожу уже больше суток, потому что так и не ушел из ее дома после того, как уложил ее в постель. Я не смог заставить себя уйти, слишком переживая, что ублюдок, который ее опоил, выследил нас до дома, или что кто-то воспользуется ее беспомощным состоянием.

Она тянется к другому испачканному краской фартуку на стене и с улыбкой протягивает его мне:

— Надень это. — Наши пальцы соприкасаются, когда я забираю его, и неугасимый огонь между нашей кожей обжигает меня, даже несмотря на новое знание о том, как далеко раскинулась ее паутина.

— И повеселей, — требует она. — На улице ты, может, и крутой коп, но здесь ты чужак. Дети должны тебе доверять.

Я сглатываю, натягивая фартук через голову и завязывая его сзади.

Я чувствую себя невероятно не в своей тарелке. Я не общаюсь с детьми. Я не рисую. И я никогда не бывал в приютах для жертв домашнего насилия, за исключением тех нескольких раз, когда еще патрульным приезжал сюда принимать заявления.

Женщины относились к нам с опаской, да и наши возможности были сильно ограничены. Я всегда уходил с чувством, будто подвел их и их детей.

— Мисс Хлоя! — В двери вваливается гурьба ребятишек, они бегут через комнату, размахивая руками, и облепляют Хлою за талию.

— О боже, — восклицает Хлоя, обнимая их за спины. — Я так по вам соскучилась! Вы готовы рисовать?

В воздухе разносится хор радостных криков, дети прыгают от восторга. Они разбегаются по комнате в поисках стульев и натягивают фартуки, развешанные на спинках.

В комнату медленно проходят несколько женщин, бросая на меня подозрительные взгляды, пока я неловко стою в сторонке. Большинство из них выглядят абсолютно изможденными: темные круги под глазами, тела от запястий до лодыжек скрыты свитерами и леггинсами. Я думаю о том, что этот приют, скорее всего, стал для них первой возможностью нормально выспаться за долгое время.

— Это мой друг, Колин, — объявляет Хлоя на всю комнату, выделяя слово «друг», вероятно, для женщин в задних рядах. — Он детектив, — напевает она детям, что вызывает кучу восторженных вздохов среди маленькой толпы, и мои губы сами собой трогает улыбка. Я машу группе и посылаю свой самый дружелюбный и безобидный кивок матерям, расположившимся в конце комнаты.

— Сегодня мы будем рисовать две вещи. — Хлоя подходит к столу с кистями и красками, жестом приглашая меня следовать за ней. Она всучивает мне в руки кое-какие принадлежности и подталкивает к группе, параллельно объясняя, что они будут рисовать.

— Колин, — говорит она из начала комнаты, — какое твое любимое животное?

Я замираю, чувствуя себя застигнутым врасплох.

— Эм, панда.

Хлоя запрокидывает голову и заливается смехом, дети в комнате тоже хихикают — все явно удивлены моим ответом.

— А твой любимый цветок?

— Мой любимый цветок, — повторяю я. Дети смотрят на меня во все глаза, замерев в ожидании того, что я скажу дальше. — Одуванчик.

В этот раз она не смеется, но я вижу, что ей хочется: ее медовые глаза искрятся от предвкушения.

— Панда и одуванчик. Выйдет очень милое сочетание, вам не кажется? — спрашивает она детей, и те наперебой соглашаются.

Затем она переключает внимание на класс.

— Лейни, какое твое любимое животное?

Маленькая девочка с копной каштановых кудряшек вскакивает со своего места в первом ряду:

— Жаба!

Я не могу сдержать улыбку, когда комната взрывается хихиканьем и парой брезгливых возгласов.

— А мой любимый цветок — роза! — кричит Лейни.

— Блестяще! — подхватывает Хлоя. — А у тебя, Ноа?

Я следую за взглядом Хлои к мальчику в конце класса, который делится своим выбором гораздо тише, чем Лейни.

— Лев, — говорит он. — Но цветы я не особо люблю. — Он морщит нос. — У мамы на кухне растет колючий кактус, вот это мое любимое растение.

— Отлично, — заверяет его Хлоя. И так проходят следующие пять минут урока. Хлоя обращается к каждому ребенку по имени, дает им рассказать о своих любимых вещах, после чего командует всем приступать к рисованию.

— И вам тоже, детектив, — шепчет она, толкая меня локтем и увлекая к мольберту рядом со своим в первом ряду.

Я усаживаюсь на свой стул перед чистым холстом. Кисти так и манят взять их, но я теряюсь, не зная, с чего начать. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, как Хлоя опустилась на колени рядом с одним из малышей и помогает ему выдавить нужные цвета на бумажную тарелку.

Она проделывает это с каждым. Что-то шепчет им, хихикает вместе с ними, время от времени щекоча за бока. Дойдя до четвертого ребенка, она поднимает голову и ловит мой взгляд. Улыбнувшись, она кивает на мой холст, призывая начать.

Я тянусь к краскам на маленьком столике между мной и Лейни, выдавливая на свою тарелку немного черного, белого, серого и зеленого.

Художник из меня никакой. В начальной школе все ходили на рисование, и в старших классах я тоже выбрал его как предмет по выбору, думая, что это будет легко. Но это было не так. Я чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что это было даже стыдно, и именно это ощущение возвращается ко мне сейчас, пусть даже я нахожусь в комнате, полной детей.

Обмакнув кончик кисти в черную краску, я размазываю большой круг прямо посреди холста — это станет моей попыткой изобразить панду. Если бы я знал, что все так обернется, то, наверное, соврал бы и сказал, что мое любимое животное — тюлень. Шлепнул бы серое пятно на холст, пририсовал усы и дело с концом.

Я оглядываюсь на Ноа, завидуя тому, что он назвал своим любимым растением кактус. Нарисовать его кажется проще простого.

В конце концов Хлоя садится на свой стул передо мной, частично скрывшись за холстом. Я заставляю себя сосредоточиться на своем рисунке и не отвлекаться на эту мягкую, веселую сторону ее характера, которую никогда прежде не видел. Даже когда она отмывала череп опоссума у себя в подвале.

Мой взгляд то и дело возвращается к ней. То, как она наклоняет шею, отрываясь от своего рисунка, чтобы оценить то, что уже сделано. Она прикусывает нижнюю губу, а затем проводит кончиком кисти по ее контуру.

Она не замечает, что я наблюдаю за ней, когда отводит взгляд от холста и осматривает комнату. Дети сидят со сдвинутыми бровями и высунутыми от усердия языками, полностью погруженные в свои картины — точно так же, как я погружен в нее.

Я возвращаюсь к своему холсту.

В комнате воцаряется тишина, пока мы все отдаем безраздельное внимание своим шедеврам.

Наконец Хлоя потягивается, поднимается со стула и начинает бродить по комнате, проверяя успехи каждого. Я чувствую момент, когда она нацеливается на меня: энергия в воздухе меняется, когда она подходит со спины и опускает предплечья мне на плечи, упираясь подбородком в запястье. Ее лицо так близко к моему, что я чувствую щекочущее прикосновение ее кожи к своему уху. Я поворачиваю голову к ней, и мы оказываемся щека к щеке.

— Что думаешь?

Она тихонько смеется, и теплый воздух вместе с ее неизменным ароматом ягод касается моих губ.

— Идеально, — бормочет она. Она просто вежлива, потому что это определенно далеко от идеала. Каждая часть тела у бедной панды вышла перекошенной. У меня даже не получилось сделать так, чтобы его глаза смотрели в одну сторону, хотя все, что требовалось — поставить по маленькой точке посреди каждого круга. Впрочем, одуванчик в его лапе выглядит не так уж плохо.

Но сам этот момент кажется идеальным. Что само по себе... странно.

В этом месте, в окружении детей, я не могу быть резким с Хлоей. Не могу прижать ее к стене или обхватить рукой ее горло. Не могу угрожать ей. И уж точно не могу обвинять ее в том, что она злобная психопатка — особенно после того, как увидел, как она относится к этим женщинам и детям.

Я впервые вижу ее в хорошем свете, и у меня появляется гнетущее чувство, что это был далеко не первый раз — просто я пропускал их все мимо ушей или отказывался замечать.

Я каменею под тяжестью тела Хлои, прильнувшего к моему, чувствуя себя ничем не лучше тех мужчин, от которых бегут эти семьи.

Хлоя отстраняется, кажется, не заметив внезапного напряжения в моем теле.

— Пошли посмотрим мой.

Лейни со своего стула переводит взгляд на мой холст.

— Какая прелесть, — говорит она, и это звучит настолько искренне и невинно, что я готов умереть от ее похвалы. Я смотрю на ее холст в ответ. Ей на вид не больше шести-семи лет, но художник она куда лучший, чем я. Ее зеленый с коричневыми пупырышками жаб сидит на вершине огромной распустившейся розы. Его зрачки — скучающие щелочки, длинные лапы утопают между розовыми лепестками цветка, а язык тянется через весь холст, чтобы поймать муху.

— Спасибо, Лейни. У тебя тоже очень здорово получилось. — Она признательно улыбается, возвращаясь к своему рисунку.

Я поднимаюсь со стула, почему-то нервничая из-за того, что сейчас увижу на холсте Хлои. Она стоит перед своей картиной, сложив руки на спинке стула, а я останавливаюсь позади нее, разглядывая ее любимое животное и цветок, и то, как она их изобразила.

Белый лебедь плывет по бирюзовой глади, и мерцание воды реалистично отражает его движения на поверхности. У птицы заметный черный нарост на оранжевом клюве, ее глаза мягко прикрыты, а шея изогнута к воде, навстречу отражению.

— Что это? — спрашиваю я, протягивая руку и касаясь тонких розовых и оранжевых лепестков цветочной короны, нарисованной на голове лебедя.

— Пионы. Любимые цветы моей мамы.

Моя рука падает вдоль тела, а все слова, которые я готовил, застревают в горле.

Ни одно из них не способно передать красоту картины.

«Красиво» — слишком блеклое слово, чтобы описать птицу, которую Хлоя нарисовала с таким изяществом. Я практически кожей чувствую эмоции, исходящие от холста, чувствую прерывистый стук сердца Хлои, пока стою грудью к ее спине. Я почти физически ощущаю трепет, пробегающий по ее телу, пока она молча смотрит вперед, а я изучаю каждый дюйм цвета, деталей и глубины перед нами.

— Тебе нравится? — наконец спрашивает она, поворачивая голову и глядя на меня снизу вверх.

Я отрываю взгляд от картины, чтобы встретиться с ее глазами. Ее зрачки расширены, а губы приоткрыты в ожидании моего ответа. Моего одобрения.

— У меня нет слов, Хлоя.