Сборы много времени не заняли. Не прошло и часа, как «Звезда запада» — небольшая двухмачтовая шхуна под флагом Вселенской комиссии отчалила от пристани и пошла вниз по течению реки. Сразу после столицы Рейг растекался в совсем уж бескрайную гладь, усыпанную множеством островов; несколько их, преимущественно скалистых или поросших кустарником, образовывали гряду, именовавшуюся Гребнем, — она-то нам и была нужна. Нам — это мне и Микаэлю, экипаж в подробности грядущей эскапады посвящен не был.

Косые паруса поймали ветер, и узкая хищная шхуна начала споро набирать ход для того, чтобы четверть часа спустя встать на якорь посреди Рейга. Тогда Гуго Ранит закрылся с нами капитанской каюте и, тыча толстыми пальцами в разложенную на столе карту, начал последний инструктаж.

— На лодке спуститесь до Гребня и дождетесь там темноты. Мы будем стоять ниже по течению. Заберем, когда подадите сигнал фонарем.

Маэстро Салазар слушал вице-канцлера с каменным выражением лица. Судя по гулявшим на его скулах желвакам, все происходящее ему категорически не нравилось. Не нравилось до такой степени, что он даже не находил, что по этому поводу сказать.

— Команда не заподозрит неладного, когда мы отплывем непонятно куда? — уточнил я на всякий случай.

— Нам не впервой отправлять агентов на тот берег, — пожал плечами Гуго.

Микаэль не удержался от скептического смешка, и вице-канцлер мигом нацелил на него указательный палец:

— Мы — Вселенская комиссия! Вселенская! Отступникам не укрыться от нас на другом берегу Рейга!

Устранение паршивых овец из числа магистров и в самом деле входило в круг задач канцелярии дисциплинарного совета, тут Молот нам ничего нового не открыл. Что же касается оперативной работы на землях догматиков, то мне и раньше доводилось слышать о спасении впавших в немилость у Сияющих Чертогов ученых мужей и вывозе их в империю.

Гуго Ранит убедился, что никто больше не ставит его слова под сомнения, и предупредил:

— Только не забудьте переодеться перед возвращением. Не стоит давать людям пищу для размышлений окровавленной одеждой.

Я кивнул, указал Микаэлю на один из приготовленных для нас мешков, сам взял другой, оказавшийся весьма увесистым, и вышел на палубу. Там скрипели снасти, плескалась о борта шхуны мелкая речная волна, кричали над головой чайки. Экипаж был занят делом, на меня никто не глазел; создалось даже впечатление, будто стал невидимкой.

Ветер дул с востока, не слишком сильный и ровный, без резких порывов. Вверх по течению натужно ползли две весельные баржи, их нагонял пузатый парусник, несколько торговых судов шли в противоположном направлении. Солнце уже садилось в расцвеченную малиново-алыми разводами тучу, а берега были далеко-далеко; берега превратились в полоски на горизонте. Но вот острова Гребня просматривались четко, мы точно успевали добраться на место до наступления темноты. Микаэль огляделся по сторонам и судорожно сглотнул.

— Все в порядке? — уточнил я, и бретер нервно кивнул.

Я придержал его за руку и негромко произнес:

— Послушай, если тебя что-то смущает в задании, мог бы сказать об этом на берегу.

— На берегу меня ничего не смущало! — отрезал маэстро Салазар и перегнулся через фальшборт.

Узкая лодка, которая управлялась единственным веслом, уже была спущена на воду, забираться в нее пришлось по веревочной лесенке. Микаэль слез в утлое суденышко первым, та закачалось на воде, и бретер спешно опустился на банку. Я присоединился к нему, бросил мешок под ноги и оттолкнулся веслом от шхуны.

— Ну и чего ты сидишь? — зло прошипел маэстро Салазар, обеими руками цепляясь за борта.

Я ничего не ответил и просто дождался, когда на «Звезде запада» вытравят якорь. Затем хлопнули поймавшие ветер паруса и шхуна начала быстро уходить к западному берегу Рейга.

— Вот и все, — похоронным тоном произнес маэстро Салазар и после недолгой паузы буквально выплюнул:

Я положил весло поперек лодки и спросил:

— Что не так?

Микаэль в ответ лишь ухмыльнулся:

— Разве тебе не полагается орудовать этой штукой?

— Предпочту оставить работу течению.

— Течение! — Бретер сплюнул за борт и вдруг сознался: — Филипп, я не умею плавать!

Я лишь пожал плечами:

— Тогда постарайся не выпасть из лодки.

Подручный ожег меня злобным взглядом, но я его возмущение проигнорировал.

Понемногу ветер начал относить нас в сторону, тогда пришлось подруливать к островам. К тому же мне и самому было не слишком уютно торчать посреди бескрайней глади и хотелось поскорее вновь ощутить под ногами ту самую упомянутую бретером «земную твердь». Ладно хоть близилась пора самых коротких ночей, и островки виднелись в спустившихся на реку сумерках предельно четко.

В качестве наблюдательного пункта и временной базы я выбрал центральный остров, где росли кусты и даже деревья; его соседи представляли собой перепачканные птичьим пометом скалы, там нас точно сжили бы со свету гнездившиеся на камнях чайки. И так, пока подплывали, от их беспрестанного гвалта начало звенеть в ушах.

Маэстро Салазар первым выскочил на берег, воздел над головой руки и вознес благодарственную молитву небесам. Вытянуть лодку из воды не получилось, и я привязал ее за железное кольцо на носу к стволу нависавшего над рекой деревца, потом распустил затянувшую горловину мешка веревку и начал разбирать снаряжение и одежду.

Снял шляпу, камзол и белую льняную сорочку, взамен натянул просторную черную рубаху с длинными рукавами, а скроенный из такой же материи колпак с прорезями для глаз пока заткнул за пояс. Для бесшумного устранения вахтенных, буде те станут бодрствовать посреди ночи, нам выдали два легких арбалета с тулами на полдюжины болтов каждый, но ни от пистолей, ни от волшебной палочки я отказываться не собирался. Затянул поверх рубахи перевязь, закрепил в ней оружие, а сигнальный фонарь убрал в лодку. Туда же положил шпагу, оставив при себе лишь кинжал.

Маэстро Салазар негромко, но со зверским выражением лица ругался на лаварском, я не стал отвлекать его, взял подзорную трубу и перебрался на другую сторону острова. Там расположился в развилке клонившегося к воде дерева и принялся изучать в зрительный прибор реку и видневшиеся тут и там суда.

Торговцы обходили Гребень стороной, рыбаки тоже старались держаться от него подальше, опасаясь коварных водоворотов, и рядом с островами маячила одна-единственная яхта, целиком и полностью подпадавшая под описание судна маркиза аус Саза. Паруса на мачте были спущены, а якорь выброшен за борт, удалось разглядеть его натянутый канат. На палубе, как и предполагал вице-канцлер, ошивались трое загорелых до черноты матросов, но вот о чем Гуго Ранит забыл упомянуть, так это о фальконете на корме.

И ведь наверняка орудие заряжено, и заряжено картечью! Если нашу лодку заметит вахтенный, шансов уцелеть попросту не будет.

Я посмотрел на медленно темнеющее небо и негромко ругнулся при виде бледного пока еще пятна растущей луны. Устроившийся неподалеку Микаэль проследил за моим взглядом, отрезал сыра, отломил краюху белого хлеба и сказал:

— Тучи идут. Идут-идут.

— Будем сидеть и ждать, пока они не закроют эту драную луну, — процедил я с нескрываемым раздражением. — При полной иллюминации плыть — чистое самоубийство. Если вахтенные не перепьются, они нас точно заметят. В запределье такие задания, мне шкура дороже.

Маэстро Салазар только плечами пожал. На острове бретер вновь обрел душевное спокойствие, чему в немалой степени поспособствовала обнаруженная в одном из мешков баклага вина. Я обреченно вздохнул и, решив не мотать себе нервы попусту, спустился с дерева и присоединился к трапезе.

С востока дул ветер, гнал мелкую волну, на небе злорадно скалилась мертвая луна, наливалась понемногу серебряным сиянием надраенного гроша. А сожравшие закатное солнце облака так и продолжали клубиться на горизонте.

Ангелы небесные! До чего же все непросто!

Тучи наползли на луну только после полуночи. Серебристая рябь невысокой волны моментально померкла, Рейг вмиг почернел и раскинулся полотном беспросветно-черного бархата. Небо тоже потемнело, но при этом осталось заметно светлее реки; западный его край расцвел сиянием мириад звезд.

Я бы полюбовался их красотой, жаль, не было времени.

— Идем! — поторопил Микаэля, и тут в предательской прорехе вновь мелькнула луна.

Полуночный мрак истаял, и я скрежетнул зубами от бешенства, но косматые облака сдвинулись, закрыли сиявший холодным серебром глаз ночи и снова погрузили реку во мрак.

— Святые небеса! — в сердцах выругался я. — Если это повторится, пока будем плыть, — нам конец!

— Быть может, и нет, — возразил маэстро Салазар и протянул мне подзорную трубу. — Взгляни!

Я попытался отыскать зрительным прибором шхуну и, к своему превеликому удивлению, очень быстро в этом преуспел. Правда, разглядеть получилось лишь светлое пятно, словно в ночи горел фонарь.

— Неужто вахтенные сидят с огнем? — пробормотал я, складывая подзорную трубу.

— Увидим, — пожал плечами Микаэль и натянул на голову колпак, завозился, закрывая черной тканью лицо и совмещая с глазами дыры в материи. — Идем!

Я последовал примеру бретера, и мы поспешили к оставленной на другой стороне острова лодке. Прежде чем забраться в нее, натянули кожаные перчатки и разулись, затем взвели и зарядили арбалеты. Маэстро Салазар уселся на носу, я оттолкнулся от берега и принялся работать веслом. Плеск далеко разносился над водой, пришлось приноравливаться и действовать мягче и осторожней.

Лодка обогнула остров, вышла на открытую воду, и нас тут же начала раскачивать волна, да еще стало ощутимо сносить в сторону. Микаэль прошипел сдавленное проклятие, но взял себя в руки, разложил подзорную трубу и принялся громким шепотом руководить моими действиями.

Тихо. Тихо. Тихо. Только предательски поплескивает о воду весло.

Блеск фонаря становился все ярче, мы быстро сближались; лодку тянуло навстречу шхуне сильным течением. Небо над головой то светлело, то вновь наливалось мраком, но в любом случае тучи не давали проглянуть луне, и на фоне бездонной черноты нас было не разглядеть даже самому остроглазому наблюдателю. Если только он не воспользуется истинным зрением…

Мысль эта воткнулась в сердце ледяным шипом, и то забилось будто сумасшедшее, руки задрожали, перехватило дыхание. Я заставил себя успокоиться и, продолжая размеренно работать веслом, столь же медленно и неторопливо погрузил себя в легкий транс.

Вокруг — лишь чернота. Чернота настолько глубокая, что сознание едва не утянуло в такие дали, куда смертному дорога заказана. Точнее — откуда под силу вернуться разве что святому. Это все река!

Я хрипло выдохнул и мысленно обругал себя последними словами. Водный поток подобной мощи предельно искажал незримую стихию, любой охранный контур оказался бы смыт в считаные минуты. И даже зачаровать яхту — задача не из простых, это под силу разве что выпускнику специализированных кафедр, а таких не берут в телохранители, не их профиль.

— Не разгоняйся, — почти беззвучно выдохнул Микаэль. — Табань!

Легко сказать — табань! Опытный человек точно не спутает шум входящего в воду весла с плеском случайной рыбины! Течение оказалось слишком сильным, свет фонаря стремительно приближался и делался все ярче и ярче. Худо-бедно я замедлял лодку, направлял ее в нужном направлении и молился, чтобы не проскочить мимо яхты.

В одном нам несомненно повезло — судно стояло на носовом якоре, а вахтенные расположились на корме, где и горел фонарь. Нас разделяла вся длина корпуса, именно поэтому они и не услышали стука, когда Микаэль ухватился за уходивший в воду канат, лодку повело и я уперся в яхту лопастью весла, дабы избежать столкновения бортами.

— Хоть бы чем-нибудь обмотал, — прошипел Микаэль, свободной рукой обвязывая якорный канат веревкой с кольца на носу лодки.

Я ничего не ответил, поскольку уже завалился на спину и нацелил арбалет на верхний край фальшборта в ожидании, когда на фоне темно-серого неба проявится силуэт вахтенного матроса. Но все было тихо, стрелять не пришлось.

Мы какое-то время прислушивались к легкому плеску волн, затем Микаэль ухватился за канат и ловко взобрался по нему до самого верха, а там нашарил ногой упор и высвободил одну из рук. Я встал в лодке и покачнулся, с трудом удержал равновесие и протянул бретеру арбалет.

Маэстро Салазар бесшумно выбрался на палубу и скрылся из виду, но тут же перегнулся обратно и принял у меня второй самострел. Тогда уже начал взбираться наверх и я; Микаэлю пришлось помогать, тянуть к себе. Дальше мы разошлись по иным бортам и, мягко ступая по доскам босыми ступнями, синхронно двинулись к корме. Пока подплывали, надстройка рубки с черными круглыми провалами иллюминаторов не позволяла рассмотреть вахтенных, не видели мы их и сейчас, и оставалось лишь молить ангелов небесных, чтобы на палубу не выбрались подышать свежим речным воздухом еще и телохранители маркиза. Да и бодрствующий в полном составе экипаж тоже мог доставить немало проблем.

Обошлось. Микаэль присел и первым заглянул за рубку, сразу отодвинулся обратно и поднял над головой руку; отблески фонаря позволили разглядеть два выставленных вверх пальца. Бретер махнул рукой, и мы разом вышли из темноты на корму, где, помимо фальконета, оказался установлен низенький столик, на котором и стояла масляная лампа.

Початая бутылка вина, кружки, немудреная снедь. И два вахтенных, слишком увлеченных выпивкой и стаканчиком с костями, чтобы вовремя среагировать на появление чужаков.

Стук! Стук! — почти одновременно ударили арбалетные струны, и тут же прозвучали куда более глухие отзвуки. Черненые наконечники болтов пробили тела, матросы повалились с лавок, а Микаэль ринулся к их дремавшему на тюфяке товарищу, зажал тому ладонью рот, дважды ткнул кинжалом под грудину.

Я тоже не бездействовал. Если сам всадил болт вахтенному в затылок и уложил его наповал, то маэстро Салазар, не терпевший ни пистолей, ни арбалетов, побоялся промахнуться и выстрелил своей жертве в корпус. И сейчас матрос сипел, харкал кровью и сучил ногами, но не спешил умирать; вот его мне и пришлось добивать.

Опасаясь, как бы вахтенный не начал голосить, я вскрыл ему глотку от уха до уха, и клинок рассек жилы, трахею и голосовые связки. На палубу плеснула кровь, хрип перешел в бульканье и сип, потом все смолкло.

— Порядок? — шепотом спросил Микаэль, стянув с головы ненужный больше колпак с прорезями для глаз.

— Да!

Я тоже избавился от маски, сунул ногу в стремя арбалета и потянул, взводя тетиву. Маэстро Салазар последовал моему примеру, мы перезарядили оружие и встали по обе стороны от двери в надстройке.

— Жди! — беззвучно выдохнул я, закрыл глаза и прибегнул к истинному зрению.

Из левой ноздри засочилась струйка крови, мир вокруг налился непроглядной чернотой, а потом и вовсе обернулся бездной, в которой едва не кануло сознание при прошлой попытке погрузиться в транс. Во всем мире остался лишь крохотный островок яхты; неимоверным усилием воли я вцепился в него и не позволил эфирным потокам смыть себя за борт и утянуть во тьму. Перед мысленным взором проявились перегородки, а только проник за них, и волной тошноты накатило головокружение. Но призрачное свечение двух пар эфирных тел заметил и так. Ближайшие ауры показались слишком яркими, а одна из дальних, напротив, едва мерцала, но разобраться с этими странностями уже не успел; меня выбросило из транса.

— Трап, кубрик, двое, — прошептал я, кое-как отдышавшись. — Дальше каюта, в ней тоже двое.

Микаэль потянулся к ручке, и я дотронулся до его руки, а после постучал себя по перевязи. Бретер все понял верно и слегка отступил, позволяя идти первым.

— Мой ближний, твой дальний, — лишь шепнул он.

Дверь рубки оказалась не заперта, мы бесшумно проникли внутрь и сразу двинулись к люку в полу. Ступени трапа начали легонько поскрипывать под босыми ступнями, но яхта и без того переваливалась на волнах, шорохи наполняли ее и без нас. Под потолком просторного кубрика покачивалась масляная лампа, телохранители маркиза расположились прямо под ней, все их внимание занимали разложенные на столе игральные карты.

Мы с Микаэлем выстрелили одновременно, прямо из узкого коридора. Тот, что сидел к нам спиной, не успел даже повернуться, лишь навалился грудью на стол и безжизненно сполз на пол, а вот мой болт снесла в сторону резкая судорога незримой стихии, и он воткнулся в переборку.

— Маг! — крикнул я и спешно шагнул из коридорчика в кубрик, на ходу выдернув из перевязи пистоль.

Белокурый сеньор в легкомысленной шелковой сорочке с кружевными манжетами соскочил с лавки и вскинул перед собой руки, меж ними мигнуло белым отблеском боевое плетение. Моложавое лицо превратилось в жесткую маску, и мы атаковали друг друга практически одновременно, но все же сыпанувший искрами пистоль исторг из ствола клубы дыма и увесистую свинцовую пулю за миг до того, как в меня устремилось заклинание.

Я стрелял навскидку и попал истинному магу в бок, его откинуло на переборку, и чары ушли выше, стеганули потолок невидимой циркулярной пилой, оставили в прыснувших щепой досках сквозной разрез.

Разряженное оружие полетело на пол; правой я выдернул из перевязи второй пистоль, левой выхватил волшебную палочку и едва успел отбить ею в сторону вылетевший из порохового дыма сгусток эфира. Раненый маг шибанул чистой силой, но зато ударил от души. Пальцы враз онемели, а принявший на себя удар борт шхуны оказался пробит насквозь, словно в него угодило пушечное ядро.

Руку от кисти и до ключицы пронзила острая боль, кожу словно содрали, а плоть натерли солью. Пропитка жезла не заморозила ладонь, и я почти перестал ощущать судорожно стиснутые на деревяшке пальцы, но все же шагнул вперед, стремясь опередить противника. Не вышло.

— Ублюдок! — рыкнул колдун и резко махнул рукой.

Росчерк эфирного плетения едва не развалил меня надвое, подставленный под него жезл вывернуло из пальцев, и перенаправить в борт атакующие чары не вышло, они ушли левее и ниже, пропороли доски под ногами, с мерзким треском пробили днище и погасли в воде. Меня тряхнуло и качнуло, но я сохранил равновесие, с расстояния в пару шагов наставил пистоль на голову мага и утопил спуск. Пуля прорвала пелену защитных чар, оставила дыру во лбу, снесла затылок, забрызгала переборку кровью, мозгами и обрывками скальпа.

Из пробоины под ногами начала с хлюпаньем выплескиваться речная вода, Микаэль в голос помянул милость небесную и ринулся к дальней двери. Горло и легкие рвало от пороховой гари, а левая рука обвисла; я с трудом ухватил негнущимися пальцами волшебную палочку, переборол головокружение и устремился за подручным. Попутно сунул разряженный пистоль в петлю на перевязи и выхватил из ножен кинжал, но маэстро Салазар справился и сам.

Вернер аус Саз кинулся на него из каюты, размахивая изогнутым ножом, больше напоминавшим стальной коготь или серп, получил босой ступней промеж ног, сложился пополам и пропустил сильнейший удар рукоятью даги в голову. Маркиз был в чем мать родила, голой оказалась и его прикованная лицом к стене жертва — голой и залитой кровью с головы до ног; та сочилась из бесчисленных разрезов на коже и невесть откуда еще.

Впрочем — не до того.

— Потащили! — крикнул мне бретер. — Скорее, Филипп! Давай!

Вода быстро прибывала и уже начала доходить до середины щиколотки, яхта трещала и словно бы даже стонала, так что я медлить не стал, ухватил маркиза под мышки и потащил его через кубрик. Микаэль поначалу помогал, взявшись за ноги, потом отвлекся и невесть зачем склонился над телом застреленного мною колдуна.

— Пистоль! — крикнул я, продолжая волочь пленника. — Найди пистоль!

Маэстро Салазар выругался и принялся шарить руками в воде, которой в кубрике набралось уже по колено.

— Быстрее! — поторопил я подручного, втаскивая маркиза вверх по трапу.

Микаэль бросился следом, а уже на палубе ухватил нашего пленника под колени и помог перетащить того на нос яхты. Судно заметно просело, да еще накренилось на этот борт, но сейчас это сыграло нам на руку. Я первым спустился в лодку и принял маркиза; маэстро Салазар присоединился ко мне и без промедления несколько раз рубанул шпагой якорный канат.

Волокна стали быстро распускаться, до предела натянутый трос не выдержал и лопнул, полузатопленную яхту начало сносить вниз по течению, прямиком к водоворотам. Наша лодка тяжело закачалась на волнах, и я принялся усиленно работать веслом, спеша удалиться от опасного места.

К берегу! Нужно забирать к берегу!

Микаэль запалил сигнальный фонарь и подвесил его на носу лодки, не забыв открыть перед тем заслонку. Какое-то время бретер хрипло дышал, затем сказал:

— Предполагалось, что мы допросим его светлость, а после отправим на корм рыбам, но не похитим!

— Все течет, все меняется, — проворчал я, продолжая усердно работать веслом.

Левая рука толком не ворочалась и горела огнем, особо не помогло даже ополаскивание в прохладной речной воде. Мокрый рукав лип к покрасневшей коже, но нисколько ее не охлаждал.

— Меняется-меняется, — кивнул Микаэль, вытянул из-за пояса пистоль и протянул его мне. — Только в худшую сторону, Филипп. Исключительно в худшую.

— Не так все плохо! — отмахнулся я.

— Гораздо хуже, — скривился бретер и кинул болтавшийся на обрывке цепочки серебряный медальон. — Взгляни, что нашлось у нашего мертвого друга. Беда-беда!

Я с недоумением уставился на кругляш, на котором даже в столь тусклом освещении явственно выделялось изображение раскинувшего крылья императорского орла со святым символом в одной когтистой лапе и магическим жезлом в другой; на обратной стороне обнаружилось лишь несколько цифр.

Святые небеса! У меня все так и обмерло внутри. С тела колдуна Микаэль забрал жетон мага лейб-гвардии!

Миг я рассматривал его, а затем выкинул в реку.

— Не было! — сказал, вновь начав работать веслом. — Ничего этого не было.

— Его светлость тоже отправим за борт? — с нескрываемой ехидцей усмехнулся маэстро Салазар.

— Ну уж нет! — возразил я. — Если сами вляпались в столь паскудное дело, грех будет не вымазать в нем других…

Сохранить инкогнито Вернера аус Саза помог один из вещевых мешков; мы попросту натянули его на голову маркиза, не забыв перед тем засунуть тому в рот кляп. Заломленные за спину руки связали обрывком веревки, да еще Микаэль без всякого почтения зажал шею пленника в сгибе локтя и слегка придушил, дабы в корне пресечь любые попытки высвободиться. Еще не хватало, чтобы тот в самый неподходящий момент очнулся и вывалился за борт или того хуже — перевернул наше утлое суденышко.

Все это время я безостановочно работал веслом и откровенно взопрел, но зато сумел отвести лодку подальше от водоворотов. Микаэль поднял фонарь повыше и начал направлять его в разные стороны, а когда над черной гладью реки замелькали ответные вспышки, подал условный сигнал. Только тогда я бросил грести и с облегчением перевел дух.

Ангелы небесные! Ну и ночка выдалась!

К чести Гуго Ранита, когда помимо нас на борт «Звезды запада» подняли еще и голого пленника со связанными за спиной руками и мешком на голове, присутствия духа он не потерял и ничем своего удивления не выдал.

— Ренегат доставлен! — во всеуслышание отрапортовал я, уложив маркиза на палубу.

— В каюту его, — коротко бросил в ответ Молот.

Матросам пленника доверять не стали, уволокли маркиза сами; вслед за нами увязался секретарь вице-канцлера, а Гуго Ранит задержался отдать необходимые распоряжения капитану. Присоединился он к нам, когда мы уже затащили аус Саза в каюту и вышли в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

— Во имя милости небесной! — прошипел взбешенный председатель дисциплинарного совета. — Зачем вы притащили его сюда?! Почему не допросили на яхте?

— Она утонула, — сообщил Микаэль. — Утонула-утонула.

Вице-канцлер вопросительно взглянул на меня, и я пояснил:

— Один из телохранителей оказался истинным. Повезло, что ноги оттуда унесли.

— А…

— Все мертвы, — упредил я следующий вопрос. — И не думаю, что яхту маркиза найдут. Никто не свяжет его исчезновение с нами.

Гуго не стал тратить время на пустые препирательства и потребовал рассказать о случившемся в деталях, после задал с десяток уточняющих вопросов и принялся массировать виски.

— Здесь слишком много лишних глаз, — произнес он некоторое время спустя и повернулся к секретарю. — Придумай неотложное задание и прямо с утра отошли шхуну в Баргу. И лично проследи, чтобы весь экипаж остался на борту! Никто не должен сойти на берег в порту!

Молодой человек молча склонил голову, тогда вице-канцлер приказал ему и Микаэлю:

— Стойте здесь и никого не подпускайте к двери! — Мне же Молот протянул знакомый колпак с прорезями для глаз. — Магистр, будете ассистировать.

К нашему возвращению в каюту маркиз уже очнулся и слабо ворочался. Председатель дисциплинарного совета без всякой спешки снял камзол и сорочку, затем покрутил запястьями и хрустнул костяшками избавленных от перстней пальцев. Мускулистый торс обильно порос седоватым волосом, с колпаком на голове Гуго смотрелся заправским палачом. Да, судя по его повадкам, кое-что в этом ремесле он действительно понимал.

— Готовьтесь записывать, — распорядился он, указав на стол, а сам опустился на колено рядом с маркизом, сунул руку под мешок, несильно стиснул пальцами шею и беззвучно зашевелил губами. После вдруг ткнул пленника кулаком под ребра, посидел еще немного рядом и поднялся на ноги. — Пульс в норме…

Он невесть откуда достал веревочку с узелками, измерил обхват грудной клетки Вернера, затем отошел к двери и велел принести бочонок воды, ведро и воронку. Мое удивление проделанными манипуляциями оказалось столь явным, что вице-канцлер с усмешкой пояснил:

— Одни считают пытки искусством, но мне больше нравится научный подход.

При этих словах маркиз заворочался, и Гуго приложил его сапогом в живот, а потом сдернул с головы мешок и выдернул изо рта кляп.

— На этот раз правосудия тебе не избежать, выродок! — заявил вице-канцлер и похлопал пленника по щеке. — Как же долго я этого ждал!

— Кто вы? — просипел Вернер и оторвал голову с рассеченной и опухшей скулой от пола, осмотрелся. — По какому праву?! Вы пожалеете! Вас освежуют как свиней, ублюдки!

Гуго Ранит оказался не в настроении выслушивать пустые угрозы и ударил маркиза в солнечное сплетение. Вроде бы ткнул кулаком несильно, но пленник мигом заткнулся и поджал колени к животу.

— Тебя арестовали рядом с замученным до смерти человеком! — объявил вице-канцлер. — Теперь не спасет даже дружба с его императорским высочеством, мерзкий червь!

— Этого так не оставят! Вас всех в казематах сгноят! — выкрикнул аус Саз, которого ввели в заблуждение наши колпаки с прорезями для глаз.

Нехитрый маскарад убедил высокородного изувера, что он подвергся официальному аресту, и Гуго не стал его в этом разубеждать, а подозвал меня:

— Помогай!

Несмотря на попытки брыкаться и сопротивляться, мы усадили маркиза на стул и привязали его к спинке и ножкам прочными кожаными ремнями, потом занесли в каюту бочонок с водой, ведро и жестяную воронку.

— Фальберт Бинштайнер обо всем рассказал, — произнес вице-канцлер. — Нет смысла юлить и запираться.

Маркиз рассмеялся пронзительно и нервно:

— Да кто вы вообще такие?!

Вместо ответа Гуго осенил его святым символом, и жест этот оказался столь красноречив, что пленник яростно задергался в тщетной попытке высвободиться.

— Нет! — зарычал он. — Нет! Нет! Нет!

— Тебя сожгут, вероотступник, — продолжил нагнетать ситуацию председатель дисциплинарного совета, безмерно довольный произведенным эффектом. — Но ты еще можешь покаяться и спасти свою бессмертную душу. Душу, не жизнь.

— Архиепископ знает о моем аресте? — хрипло выдохнул Вернер, враз побледневший как полотно. — Сообщите его высокопреосвященству об этом! Немедленно сообщите!

Гуго ухватился за страх маркиза и повернул допрос в новое русло.

— Сообщим, сын мой. Непременно сообщим. Но сначала тебе придется подписать признание…

— В запределье вас!

Вице-канцлер не стал вступать в бессмысленные пререкания и махнул мне рукой. На пару мы навалились на стул и уложили его на пол, так что лицо поставленного на колени маркиза оказалось прямо перед бочонком.

— Нет! — только и успел крикнуть тот, прежде чем Гуго надавил своей лапищей на затылок и опустил голову пленника под воду.

Председатель дисциплинарного совета начал вести отсчет, когда судороги Вернера пошли на убыль, за волосы выдернул его из бочонка и позволил хлебнуть воздуха, но лишь для того, чтобы тут же продолжить пытку. Действовал Гуго Ранит по непонятной мне системе, и она оказалась эффективной; по крайней мере, когда маркизу дали небольшую передышку, он не стал тратить ее на проклятия и богохульства, а вместо этого крикнул:

— Не имеете права! Это дело Верховного трибу…

Вице-канцлер не дал закончить фразу и вновь макнул пленника лицом в воду, потом выразительно посмотрел на меня. Мы подняли стул, но оставлять его в вертикальном положении не стали и уложили пленника на спину.

— Расскажи нам об остальных! — потребовал Гуго, а когда маркиз сплюнул и хрипло задышал, накрыл его лицо мешком и велел лить на него воду. — Тонкой струйкой, брат мой. Излишнее рвение тут неуместно.

Мешковина намокла, Вернер судорожно задергался, но вице-канцлер легко удержал его на месте. Немного спустя он остановил меня и позволил пленнику хватануть ртом воздуха, а потом велел продолжать экзекуцию.

И все же водные процедуры сломать волю маркиза не смогли. Нам пришлось поднять его и установить стул на все четыре ножки, тогда Молот скомандовал:

— Воронку! — потом добавил: — Держи эту падаль!

Я запрокинул голову пленника и разжал зубы ножом, сильно сколов один, а Гуго всунул в приоткрытый рот воронку и начал лить в нее воду из ведра. Напор был совсем небольшим, но и так Вернер задергался столь яростно, что едва не разломал стул. Пустое! Остановились мы, лишь когда у него заклокотало в горле.

Потом было много чего еще из арсенала церковных дознавателей — мучительного, но не оставлявшего на телах подозреваемых слишком уж явных следов. Гуго никуда не торопился и с пугающей размеренностью ломал сознание пленника, заставляя того потерять всякую связь с реальностью и позабыть обо всем на свете, кроме ответов на интересующие нас вопросы.

Вернер аус Саз оказался крепким орешком и продержался до рассвета, но в итоге изматывающие экзекуции сломали его волю, он начал говорить. А я стал записывать имена, пароли и явки, которые вытягивал из пленника Гуго Ранит.

Предположение Молота угодило точно в цель — именно люди из окружения маркиза по всей империи смущали умы школяров и сколачивали из них секты солнцепоклонников. Одни из этих пропащих душ искренне уверовали в силу языческих ритуалов, других привлекла звонкая монета, которой щедро снабжали неофитов столичные эмиссары. Тех же, кто начинал вызывать подозрения — слишком умных, трусливых или совестливых, — попросту убивали.

— Зачем? — насел на пленника вице-канцлер. — Ради всего святого, как такое в твою голову могло прийти?

— Во славу истинной веры, — едва слышно выдохнул Вернер аус Саз. — Ради власти и очистительного похода…

Маркиз был плох, его неразборчивое бормотание становилось все тише и тише, но потом он вдруг собрался с силами и объявил:

— Император этого так не оставит! Император уничтожит вас всех, жалкие черви! Не спасет архиепископ, никто не спасет!

И мне вдруг вспомнился жетон его телохранителя с эмблемой лейб-гвардии, а следом в душу холодной змеей заползло ужасное подозрение о причастности ко всей этой истории светлейшего государя…

Гуго Ранит стянул с головы колпак, и в глазах маркиза мелькнуло узнавание.

— Постой! — выдохнул он. — Я тебя зна…

Вице-канцлер не дал ему договорить и одним умелым движением свернул пленнику шею; хрустнули позвонки, привязанное к стулу тело дрогнуло и сразу обмякло.

— Рад был личному знакомству, — мрачно усмехнулся Молот, прошелся по каюте, посмотрел на меня. — Император! — с обреченным вздохом произнес он после этого. — Что ж, это все объясняет… Люди напуганы и с радостью поддержат очистительный поход против солнцепоклонников Арбеса, а это идеальное оправдание союза с догматиками. Да еще множество вольных городов и мелких землевладельцев предпочтут не выставлять ополчение, а заплатят в казну отступные. И на эти деньги император наймет ландскнехтов, преданных лично ему…

— И будет повод урезать права и свободы ученого сословия, — добавил я.

— Верховный трибунал создан неспроста, — согласился с моими выводами Гуго Ранит и развел руками. — Ну да на все воля небес! Вы ведь понимаете, магистр, что не в наших интересах предавать огласке услышанное?

— Меня упрекали во многих недостатках, но только не в тяге к самоубийству.

Вице-канцлер кивнул.

— Мы вычистим из нашего стада паршивых овец и не дадим назначить Вселенскую комиссию козлом отпущения. — Он вновь натянул на голову маркиза мешок и вздохнул. — Надо будет только привязать груз к ногам.

— И проткнуть кишки, — подсказал я.

— Тоже лишним не будет, — принял совет Гуго Ранит. — Предосторожности в наше время лишними вообще не бывают…

От пристального взгляда вице-канцлера по спине побежали мурашки, и особо не успокоила даже мысль, что мы теперь с ним в одной лодке. В таких делах никогда не скажешь наверняка, кто поплывет дальше, а кто отправится на корм рыбам…