Утром разбудила Марта. Девчонка заворочалась под боком, потянулась и зевнула, потом глянула на подсвеченное встающим солнцем окно, ойкнула и соскочила с кровати.

— Сильно вчера вымоталась? — спросил я, скользнув взглядом по девичьей фигуре — худосочной, но уже далеко не столь костлявой, как прежде.

— Очень, — подтвердила ведьма, спешно одеваясь в мужское платье. — Но это ничего, зато интересно. Ужас сколько всего нового узнала!

Я встал с кровати и обнял Марту сзади, та захихикала и обернулась:

— Перестань, Филипп! Я и так проспала! Постараюсь сегодня пораньше освободиться, хорошо?

Чтобы поцеловать меня, девчонке даже не пришлось привставать на цыпочки, а потом она нахлобучила на голову шляпу с обвисшими полями, обулась и выбежала на лестничную клетку.

Скрип-скрип! — отозвались под ее быстрыми шагами ступени.

Дверь в комнату Микаэля оказалась прикрыта, так что я со спокойной душой вернулся к себе, облегчился в ночной горшок и оттащил к стене коврик. Утро выдалось жарким, да еще солнце светило прямо в окно, на этот раз натягивать рубаху не стал, а как был — голышом подновил круг святого Варфоломея на полу и стал в него с волшебной палочкой в руке.

Для начала какое-то время разогревал запястье и просто крутил жезл в руке, затем стал разминать пальцы, беспрестанно меняя хваты. Дальше пришел черед узлов и связок, и, лишь четверть часа спустя, когда кожа покрылась бисеринками пота, я принялся работать с эфиром. Кисть сразу загорелась укусами призрачных ос, словно плоть пронзили раскаленные иглы, и вновь болезненные ощущения стихли как-то очень уж неторопливо, ломота даже успела доползти до локтя и вгрызться в сустав, а жжение и вовсе добралось до ключицы.

Как и вчера, волшебная палочка показалась не такой уж и липкой, и оставалось лишь гадать, высохла пропитка сама по себе или столь пагубно сказалось на магическом инструменте недавнее купание в ручье. Мелькнула мысль раздобыть корень мандрагоры и вновь пропитать жезл вытяжкой из него, но сразу выкинул эту идею из головы. Было не до того.

Плетения! Я начал работать с небесным эфиром и отрабатывать предельно сложные узоры, тут требовалась полнейшая сосредоточенность, сознание провалилось в транс. Переходы, петли, узлы и узелки, связки — вспыхивали и сияли незримыми нитями силы, я погрузился в плетение чар и не отвлекся от него, даже когда хлопнула дверь и заскрипела лестница.

Микаэль никуда не денется, похмелится и вернется. Ну или внизу меня дождется.

Закончив свои упражнения четверть часа спустя, я бросил волшебную палочку на кровать и зашипел сквозь стиснутые зубы из-за ломоты в левой руке. Кожа горела, будто ее натерли скипидаром, но совладать с неприятными ощущениями оказалось донельзя просто. Не мудрствуя лукаво, я подошел к рукомойнику и подставил плечо под струйку воды. И мало-помалу стало легче.

В идеале стоило бы облиться самому, но вместо водных процедур я оделся, убрал пистоли в саквояж и вышел в коридор, а там заглянул в приоткрытую дверь Микаэля. Прямо за порогом валялась его рубаха, на светлой ткани засохшими цветами выделялись бурые пятна крови.

Я выругался и поспешил вниз, но волновался напрасно: бретер спокойно сидел за столом, смотрел в окно и что-то негромко бормотал себе под нос на родном лаварском.

— Чего это с ним? — настороженно спросил управляющий.

— Молится, — сказал я первое, что пришло в голову.

— А такое впечатление, разговаривает с кем-то. Скажет — и к ответу прислушивается.

— Иногда, — указал я рукой вверх, — люди рассчитывают на ответ.

Так оно и было, только не стоило приплетать к этому небеса, вернее было ткнуть под ноги. Где еще пребывать мертвецам, как не в запределье? А именно с покойниками Микаэль сейчас и общался, мне был прекрасно знаком этот его отрешенный взгляд. Вроде бы ничего необычного — многие продолжают говорить с ушедшими, проблема заключалась в том, что Салазару те действительно отвечали.

Он начал сбиваться и частить, тогда я уселся напротив с кувшином вина и наполнил кружки. Звук льющейся струи мигом вырвал Микаэля из забытья, он сделал несколько судорожных глотков, потом кивнул:

— Благодарю!

Я пить не стал и взмахом руки подал знак накрывать на стол, затем сказал:

— Твоя рубаха в крови. Все в порядке?

Маэстро Салазар прикоснулся к припухшей губе и покачал головой:

— Кровь не моя. Какие-то невежи хотели избавить от кошеля, пришлось преподать им урок хороших манер.

У меня вырвался обреченный вздох, и бретер махнул рукой:

— Не переживай, Филипп! Сюда следы не приведут!

— Ну хоть что-то, — проворчал я, не особо успокоенный словами подручного. — Это действительно было необходимо?

— Они сами ко мне прицепились! — оскорбился маэстро Салазар. — Но если тебя не интересуют сплетни, могу поискать тех невежд и принести свои глубочайшие сожаления…

Я переставил на середину стола блюдо с зеленью и редисом, к себе пододвинул тарелку с омлетом и пшенной кашей.

— Давай, удиви меня! — попросил после этого. — Скажи, что горожан волнует что-то помимо происков солнцепоклонников и грядущего визита императора в Сияющие Чертоги.

Маэстро Салазар скривился так, словно ему плюнули даже не в лицо, а прямо-таки в душу, но тут же самодовольно ухмыльнулся.

— Все дело в мелочах и нюансах, Филипп, — объявил он, хлебнул вина и повторил: — В мелочах и нюансах!

— Излагай! — потребовал я, приступая к завтраку.

— На игре в мяч университетской сборной и команды цеха красильщиков убито пять человек с одной стороны и семь с другой, покалечено и вовсе без счета, — поведал бретер и хитро прищурился.

Я нахмурился, осмысливая загаданную подручным шараду. В том же, что новость содержит двойное дно, сомнений не было — пусть увечьям и даже гибели участников на игре в мяч удивляться не приходилось, на этот раз жертв оказалось слишком много.

— Случилась массовая драка? — предположил я. — Не только между командами, но и с участием зрителей, так?

Маэстро Салазар кивнул, но испытующего взгляда от меня не отвел.

— Простецы уверились, что все школяры — тайные солнцепоклонники? Все как в Риере, да?

— Если не хуже, — подтвердил Микаэль. — Там маркграф мигом порядок навел, а в столице все не так. Люди нервничают, кое-куда представителям ученого сословия лучше уже и не ходить.

Меня это обстоятельство нисколько не порадовало. Сразу вспомнился запрос Верховного трибунала, по спине побежал холодок. Столь остро ощущать собственную уязвимость было на редкость неприятно.

— Что говорят о затее императора? — спросил я, глотком вина смыв противный привкус страха.

— Мнения разделились, — пожал плечами маэстро Салазар. — Кто-то кричит на каждом углу, что пора выжечь гнездо еретиков, не оставив от Арбеса и камня на камне, а значит, союз с Сияющими Чертогами — дело благое. Кто-то поносит светлейшего государя последними словами и называет его предателем веры. Во всех кабаках только об этом и говорят. И частенько эти… диспуты переходят в драки.

— Каково соотношение сил?

Микаэль пожал плечами:

— В столице любят императора, это оплот его власти.

Я позволил себе скептическую ухмылку, и бретер покивал:

— Да-да-да, не все так радужно, тут ты прав. Недовольных собирает вокруг себя настоятель монастыря Поступи Пророка. Поговаривают, будто он пользуется поддержкой герцога Лоранийского, но это не точно. Противоположный лагерь возглавляет архиепископ. Светлейший государь выше этой возни и выдерживает паузу. Его поездка на тот берег — пока что лишь слухи.

— Неужели настоятелю так сложно заткнуть рот?

— Заткнут, если начнет поносить императора напрямую, но он слишком умен, чтобы действовать столь неосмотрительно. А так — вещает о недопустимости союза с догматиками да называет понтифика слугой запределья, какие тут могут быть претензии?

Я кивнул. Монастырь Поступи Пророка считался одним из самых старых на этом берегу реки, ему покровительствовали многие влиятельные аристократы, а поток паломников к святому месту и речная пристань обеспечивали братии немалый доход. Настоятель был слишком крупной фигурой, чтобы бросить его за решетку без весьма и весьма серьезных причин.

Мог он организовать заговор? Мог. Вот только Сияющие Чертоги считались святыней отнюдь не только одними догматиками, ничуть не меньше их почитали и ортодоксы. И никакие политические амбиции, никакая фанатичная ненависть к понтифику не могли подтолкнуть верующего к попытке уничтожить место воссияния Пророка. Уж в этом я нисколько не сомневался.

— О, моль бледная! — неожиданно указал в сторону входной двери маэстро Салазар.

Я глянул туда и озадаченно хмыкнул, поскольку с улицы в общий зал прошел не кто-нибудь, а мастер Волкер, официал братства святого Луки. Вот уж кого не ожидал встретить в столице, так это его.

Все столь же бледный и неприметный, человечек подошел к нашему столу, без приглашения уселся напротив и сказал:

— Слушаю вас, магистр вон Черен.

— Нет, — покачал я головой, — это я слушаю вас, мастер Волкер. Соблаговолите объяснить, чем обусловлено желание братства допросить меня и зачем для этого понадобился официальный запрос.

Официал положил перед собой руки и заглянул мне в глаза:

— А вы не знаете?

— Время, мастер Волкер, — сказал я. — Не тратьте попусту мое время, очень вас прошу.

Представитель братства хмыкнул и выбил пальцами короткую дробь, потом сказал:

— Есть причины считать вас причастным к нападению на усадьбу маркиза Альминца, при котором были убиты наши братья.

— Вам прекрасно известно, мастер, кто и зачем напал на усадьбу и похитил записи святого Луки, — отмахнулся я. — Сеньор де ла Вега переиграл вас, неужели так сложно это признать? Он обменял один лист на четыре, а потом забрал остальные.

— Вы перегибаете палку, магистр! — очень тихо и спокойно укорил меня мастер Волкер, но готов биться об заклад — вся его невозмутимость была насквозь показной. — Ваше присутствие в усадьбе маркиза для нас не секрет! И речь не о кинжале с дарственной надписью!

Я развел руками:

— Мы были там. И что с того?

Официал шумно вздохнул и спросил:

— Где записи святого Луки?

— Спросите вашего друга де ла Вегу!

Тонкие пальцы представителя братства вновь застучали по столешнице, он ненадолго задумался и завел речь уже о другом:

— Помимо записей, братья работали над формулой призыва эфирных червей…

— Формула нашему общему знакомому оказалась не нужна, — немного слукавил я при ответе, — и мне показалось неразумным оставлять ее. Она была нужна мне, я ее забрал. Но на усадьбу маркиза мои люди не нападали, ваших братьев не убивали, записей святого Луки не похищали.

— Мы вас в этом и не обвиняли, — пошел на попятный мастер Волкер.

— Да неужели?

— Поверьте, — вкрадчиво произнес официал, — в противном случае мы предприняли бы в отношении вас куда более решительные… шаги.

Я лишь развел руками, ожидая продолжения.

— Формула эфирных червей пропала, а племянник епископа Вима неожиданно исцелился, — сказал Волкер. — Связующее звено между этими фактами лишь одно — магистр вон Черен. Да вы и сами только что это признали.

— Братство желает получить свое? — улыбнулся я.

— Так или иначе братство свое получит, — уверил меня официал. — Мы заключили договор. И его надо исполнить, хочется того епископу Виму или нет.

Я расстегнул саквояж, порылся в нем и выложил на стол расписку в получении формулы эфирных червей, которую столь любезно составил для меня канцлер университета Святого Иоганна. Мастер Волкер потянулся было к листу, но я покачал головой:

— До сегодняшнего полудня в канцелярию Вселенской комиссии должно поступить письмо о том, что у братства не имеется ко мне никаких претензий.

— Позвольте…

Я развернул лист, мастер Волкер ознакомился с распиской и кивнул:

— Полагаю, просить поверить на слово не имеет смысла?

Попивавший вино Микаэль посмотрел на меня с неподдельным интересом, я проигнорировал его взгляд и в свою очередь спросил:

— Вы уполномочены принимать подобные решения?

Официал кивнул.

— Тогда обменяем одну расписку на другую, — предложил я, достал дорожную чернильницу, перо и лист писчей бумаги. — Но до полудня в канцелярию должно поступить официальное письмо!

Мастер Волкер вновь кивнул и взялся за перо.

Когда он поднялся из-за стола, я не удержался и спросил:

— Вам известно, на кого работает сеньор де ла Вега?

— Нам известна ваша точка зрения на этот счет, магистр, — ответил официал братства святого Луки и ушел.

Микаэль вылил себе в кружку из кувшина остатки вина и будто между прочим заметил:

— Если он не сдержит слова, ты окажешься в большой беде.

Я только плечами пожал:

— Рискну. Такие вот широкие жесты обычно располагают к тебе людей.

— Поживем — увидим, — флегматично заметил маэстро Салазар и поднял над головой опустевший кувшин. — Любезный! Повтори!

— Хватит! — остановил я подручного, закинул на плечо ремень саквояжа и встал из-за стола. — Идем, нам пора.

— Не будешь ждать посланца сам знаешь кого? — удивился бретер. — Еще нет и девяти, а ты говорил об одиннадцати, если мне память не изменяет.

— Микаэль! — вздохнул я. — У меня забот полон рот и помимо того поручения. Я не собираюсь просиживать здесь штаны в ожидании запрошенных сведений. Это контрпродуктивно и попросту неумно.

Маэстро Салазар заглянул в кружку, вздохнул и спросил:

— А как же посидеть на берегу реки в ожидании трупа врага?

— Откуда в реке взяться трупу, если только сам его туда не скинешь?

— Верно, — хмыкнул Микаэль, отмахнулся от уже спешившего к нашему столу разносчика и потопал вслед за мной.

На этот раз оставить Микаэля в ближайшей таверне я не рискнул и велел дожидаться меня в кордегардии. В слишком уж бесшабашном настроении пребывал бретер — запросто мог напиться и ввязаться в дуэль, а лишиться единственного подручного совершенно не хотелось. Впрочем, беспокоиться стоило совсем о другом…

В угловую башню, которую занимала канцелярия дисциплинарного совета и кабинеты его сотрудников, я начал подниматься по боковой лестнице, там меня и перехватили. На площадке четвертого этажа вдруг возник незнакомый магистр; он загородил проход, демонстративно заткнув большие пальцы за оружейный ремень. Быстрый взгляд назад позволил убедиться, что поджидают меня и внизу, но только я положил ладонь на рукоять шпаги, и на лестнице возникло новое действующее лицо: Герберт вон Бальгон — вице-канцлер Вселенской комиссии по этике и, так уж получилось, мой смертельный враг.

Левой рукой я расстегнул застежку висевшего на плече саквояжа, но атаки не последовало, вице-канцлер сбежал ко мне один, а его подручные не сдвинулись с места, продолжая перекрывать лестницу.

— Та-а-ак! — в своей неизменной манере протянул Гепард. — Так!

— Ваше сиятельство, — поприветствовал я его легким поклоном, но взгляда при этом от вице-канцлера не оторвал.

— Брось, Ренегат! — порывисто отмахнулся вон Бальгон — худощавый, подтянутый и… хищный. — Время дорого, не вижу причин тратить его на обмен фальшивыми любезностями!

— Как скажете.

— Идешь к Молоту? — спросил Гепард. — Не отрицай! У меня точные сведения!

Я лишь слегка склонил голову в знак согласия и ничего отвечать не стал.

— Понятия не имею, какую игру затеял Гуго, но предупреждаю сразу — не вздумай впутать в эти интриги меня.

Беспокойство собеседника было вполне объяснимо, поскольку больше всего шансов стать преемником нынешнего главы комиссии имелось как раз у него и Молота. Никто из них в сложившихся обстоятельствах не мог упустить возможности подставить подножку другому, а уж воткнуть отравленный нож в спину велели сами небеса.

Вот только я прекрасно понимал, что мотивы Гепарда лежат куда глубже, поэтому не стал заверять того ни в глубочайшем уважении, ни в собственном благоразумии. Вместо этого спросил напрямую:

— О чем конкретно идет речь?

— Мархоф, — последовал немедленный ответ. — В том расследовании я проявил себя не с лучшей стороны и наломал дров, но в силу излишнего усердия, а не по причине злого умысла. При тщательном изучении материалов может возникнуть соблазн превратно интерпретировать некоторые мои шаги, так вот — не стоит позволять личной неприязни влиять на объективность суждений.

— Золотые слова, — нейтрально заметил я.

Вице-канцлер понимающе прищурился.

— Все мы не без греха! — улыбнулся вон Бальгон не особенно тепло и совсем уж неискренне. — В свою очередь, я даю слово, что в самое ближайшее время отзову требование оценить вашу осведомленность о предосудительных наклонностях брата. Скажем, до конца седмицы. И в дальнейшем воздержусь от любых иных шагов на этот счет. И не только на этот…

«И не только на этот» произнесено было на редкость многозначительным тоном; невольно даже мелькнула мысль, что Гепард подозревает или даже знает наверняка о моей осведомленности относительно его тайной связи с герхардианцами.

Ангелы небесные! Безумно хотелось спросить об этом прямо в лоб, но было слишком рискованно раскрывать карты, прежде чем на руках окажется беспроигрышный расклад. Поэтому решил зайти издалека.

— Крайне неосмотрительно позволять эмоциям брать верх над разумом, — уверил я собеседника. — Иной раз хорошее отношение к человеку заставляет закрывать глаза на его проступки, что недопустимо.

Герберт вон Бальгон прищурился.

— Та-а-ак! — протянул он. — Так!

— Далеко не всегда просчеты совершаются по злому умыслу, но ошибка — это всегда ошибка. И если с рядового магистра спрос невелик, то кому-то более влиятельному способен сломать карьеру любой неверный шаг. И, возможно, мне придется выбирать между просьбой человека и служебным долгом, поймите меня правильно…

Вице-канцлер понял и спросил напрямую:

— Есть конкретные пожелания?

— Мы не сработаемся, — ответил я без экивоков. — В сложившейся ситуации для меня идеальным выходом станет почетная отставка. Не сейчас, не сразу, а когда все успокоится и уход из комиссии не вызовет лишних вопросов.

— С этим проблем не возникнет, — легко согласился на выдвинутое мною условие Гепард.

Я прикоснулся кончиками пальцев к шляпе и, не прощаясь, начал подниматься по лестнице. Человек вице-канцлера препятствовать не стал и посторонился, позволяя пройти. Руки он при этом держал на оружейном поясе, резких движений не совершал и был подчеркнуто бесстрастен.

В приемной председателя дисциплинарного совета меня уже ждали. Сразу провели к конторке писаря и предложили расположиться там, дабы ознакомиться с материалами дела. Казалось бы, в свете заключенной договоренности с Гепардом в тщательном изучении протоколов уже не было никакой нужды, но слово магистра Вселенской комиссии — это вещь в себе; сначала дал, потом забрал — все во имя целесообразности.

Едва ли в документах могли отыскаться улики, изобличающие вон Бальгона в чем-то действительно предосудительном, но и упускать возможность, пусть даже и теоретическую, заполучить рычаг давления на вице-канцлера было никак нельзя. Мало ли что интересного всплывет?

И, что характерно, всплыло. В самих протоколах, показаниях свидетелей и объяснительных по известным событиям в Мархофе ничего важного не нашлось, но я копнул глубже и взялся за личное дело косоглазого книжника. Прежде тот находился под следствием в Острихе, и вот там на одном из пожелтевших листов на глаза попалась размашистая резолюция о прекращении следствия по обвинению в торговле запрещенными сочинениями в связи с недостаточностью улик. Удивительно, но магистром-управляющим Острихского отделения ту пору был именно вон Бальгон! В этом приморском городе и началась карьера Гепарда, кто бы мог подумать!

Я справился с соблазном дождаться, когда секретарь понесет чай Молоту, дабы вырвать лист из сшива, и несколькими длинными вздохами заставил себя успокоиться и очистить сознание от эмоций.

Герберт вон Бальгон знал Эгхарта Новица! Знал, но не обмолвился об этом ни словом. Вкупе с остальными странностями имелась реальная возможность убедить председателя дисциплинарного совета в наличии у Гепарда неких корыстных мотивов для вмешательства в это дело, но даже показания сеньоры Белладонны не могли связать вице-канцлера с орденом Герхарда-чудотворца. А без установления таковой связи все было впустую.

Я мог посеять сомнения, но и сам бы оказался камешком, угодившим в жернова подковерных интриг, а участь такового незавидна — перемелют в пыль. Подобного исхода для себя нисколько не хотелось. К тому же оставалась надежда, что успокоенный моей покладистостью Гепард сдержит слово, этот момент упускать из виду тоже не стоило.

Без лишней спешки я закончил просматривать документы и сказал об этом секретарю, но в итоге еще битый час сидел в приемной, ожидая приглашения на аудиенцию. Секретарь предложил пройти в кабинет лишь после того, как с улицы донеслось три размеренных колокольных удара.

— Магистр! — Гуго Ранит, не глядя, указал на стул, а сам продолжил изучать какие-то бумаги, но при этом отметил: — Мои поздравления, вон Черен! Братство святого Луки отозвало свое требование относительно вашей персоны, заверив, что оно появилось на свет в силу банального недопонимания. Это в значительной степени все упрощает.

Я склонил голову, принимая слова собеседника к сведению.

— И будет совсем хорошо, если перестанет мутить воду Гепард. — Вице-канцлер оторвался от бумаг и уставился на меня покрасневшими глазами. — Что насчет этого выскочки, магистр?

Сегодня председатель дисциплинарного совета отнюдь не в столь благостном настроении, как вчера, но я повременил относить раздражение хозяина кабинета на собственный счет.

— Я лично заверил вице-канцлера в своем искреннем почтении и сообщил, что даже не подозревал об увлечении моего бедного брата запретными практиками.

Гуго Ранит многозначительно хмыкнул и бросил бумаги, которые до того читал, на стол.

— Что такого чрезвычайно важного случилось в Мархофе? — спросил он. — Я бегло просмотрел материалы дела, но так и не понял, по какой причине на вас ополчились вон Бальгон и епископ Вим.

Бегло! Святые небеса, ну кто же изучает подобного рода бумаги бегло? Демоны прячутся в мелочах, уж хозяин кабинета должен это знать лучше других.

Я тяжело вздохнул и решил не нарушать данного Гепарду слова, придержав язык за зубами. Возможно, в будущем об этом еще пожалею, но и сейчас от излишней откровенности особо ничего не выиграю, а вот угодить меж двух огней могу запросто.

— В материалах этого нет, но тот злосчастный пергамент попал в руки племянника его преосвященства не случайно. Бакалавр вон Дален стал жертвой заговора с целью нанесения урона репутации епископа.

Моя трактовка случившегося была отнюдь не лишена логики, поэтому Гуго Ранит моментально подался вперед:

— Кто-то не желал видеть епископа Вима одним из курфюрстов? И какое отношение к этому имеет Гепард?

— Он поторопился, — прямо сказал я. — Посчитал расследование хорошей возможностью наладить отношения с будущим курфюрстом и своим вмешательством помешал мне выявить кукловодов. Исполнитель был убит сразу после задержания, все ниточки оказались оборваны. Формально вице-канцлер ничего не нарушил, но я не преминул сообщить о его роли епископу. Как теперь понимаю — зря…

— Не стоило этого делать, — кивнул председатель дисциплинарного совета. — Это наша внутренняя кухня, она не для посторонних.

— Раскаиваюсь. — Я потупил взгляд и, предупреждая дальнейшие расспросы, продолжил: — Еще с моей стороны было крайне неосмотрительно пообещать епископу докопаться до истины… неофициально. След повел в Регенмар, и хоть оттуда пришлось бежать в силу известных событий, на тот момент мне уже удалось выявить связь между погибшим книжником и его коллегой, проживавшим в Кларне. Я пришел с ним просто поговорить, но все закончилось плохо.

— Тремя смертями? — припомнил Молот.

Я кивнул:

— Мне показалось неразумным давать объяснения на этот счет его преосвященству, и я спешно покинул Кларн.

Гуго Ранит хмыкнул, грузно поднялся из-за стола, отошел к окну.

— Вы сами вырыли себе яму, магистр, — заявил он. — Увы, я не могу просто взять и закрыть на подобный проступок глаза, Скажу честно — я решительно настроен против передачи вашего дела Верховному трибуналу и приложу все усилия, дабы убедить в этом канцлера, но нет никакой гарантии, что его светлость прислушается к моим доводам. Если только…

— Да?

— Вам придется существенно повысить свою значимость для Вселенской комиссии.

— Едва ли это будет просто, — отметил я, воздержавшись от вопроса, кого придется для этого убить.

Прямоугольное лицо вице-канцлера исказилось в недоброй ухмылке, не сулящей ничего хорошего тем, за чей счет мне предстояло повышать свою значимость в его глазах.

— Я знаю верный способ, магистр, но он годится лишь для тех, кто не боится пачкать рук и действовать неофициально.

Разыгрывать оскорбленную невинность мне и в голову не пришло, я просто сказал:

— Весь внимание.

Гуго Ранит покачал головой:

— В семь вечера будьте на площади Первой Проповеди, это в двух кварталах отсюда по улице Книжников.

Я поднялся из-за стола и пообещал:

— Буду.

Пусть и не имелось ровным счетом никакой уверенности, что сочту возможным принять предложение Молота, но выслушать его точно стоило. На встречу я точно приду. Если, разумеется, на то будет воля небес. До вечера ведь еще надо дожить…

В приемной меня поджидал сюрприз, и в кои-то веки он оказался приятным. Секретарь не только вернул истребованные вчера документы, но еще и присовокупил к ним приказ, согласно которому я на неопределенный срок поступал в личное распоряжение главы дисциплинарного совета.

Я внимательно изучил предписание, ухмыльнулся и отправился в канцелярию. Нужно было прояснить один немаловажный момент…

Мои изыскания затянулись надолго, но Микаэль не скучал; когда я заглянул в кордегардию, он увлеченно резался с дежурной сменой в кости и даже особо не горел желанием никуда уходить. Совсем уж полного доверия обещанию Гепарда прекратить охоту у меня не было, поэтому, покинув здание Вселенской комиссии, мы какое-то время крутились по окрестным улочкам, а под конец нырнули в открытую арку и пробежали тесный сырой дворик насквозь, дабы уж точно сбросить с хвоста возможных соглядатаев.

Дальше мы завалились в одну из харчевен поприличней и плотно отобедали фаршированным чечевицей поросенком, томленным на медленном огне. Не обошлось и без вина, и это обстоятельство привело Микаэля в столь благостное расположение духа, что он даже не попенял мне за неосмотрительно данное Молоту обещание встретиться с ним вечером. Лишь спросил:

— Как думаешь, чего он попросит?

— Да уж точно не положить в ноги грелку, подоткнуть одеяльце и прочитать сказку на сон грядущий! — съязвил я.

Маэстро Салазар скривился, словно представил себе эту картину воочию, и повторил свой вопрос:

— Тогда что?

— А какие могут быть варианты? Сто к одному, что придется кого-нибудь убить.

— Другое дело, — усмехнулся бретер и потянулся потереть расчертивший лоб шрам, но сразу опустил руку, поскольку этой своей новой привычки не одобрял и по мере возможности с ней боролся. — Ты согласишься?

Я предпочел не ссылаться на отсутствие выбора — выбор, хвала небесам, есть всегда! — просто сказал:

— Вице-канцлер считает именно так, иначе не стал бы даже затевать разговор, а люди, подобные ему, обычно не ошибаются при выборе исполнителей. Понятия не имею, что именно он задумал, но это определенно не сведение личных счетов. Для таких дел есть ближнее окружение и наемники.

— О да! — приободрил меня Микаэль. — Людей со стороны, готовых работать не за страх, а за совесть, обычно подряжают на самые грязные дела!

— Совесть — это не про нас.

Маэстро Салазар хмыкнул и спросил:

— Куда сейчас?

— Пройдемся по университетской округе, поговорим с людьми, — ответил я, встал из-за стола и крутанул левым запястьем, привычно наматывая на него четки святого Мартина.

Хорошие отношения с кардиналом Роганом еще могли пригодиться, совсем уж откровенно игнорировать его просьбу не стоило. И раз у нас выдалось несколько часов свободного времени, почему бы и не потратить его с пользой?

Маэстро Салазар поднялся вслед за мной, но без всякого энтузиазма.

— Филипп! — вздохнул он. — Почему не зайти с другой стороны? Разве не проще выяснить, с кем из твоих коллег общался тот бдительный педель, прежде чем его отправили на небеса?

— Уж поверь на слово — не проще, — усмехнулся я.

Микаэль вопросительно изогнул бровь, и я развел руками:

— В журналах регистрации за прошлое воссияние визит некоего мастера Юберта не отражен.

— Хочешь сказать, уже проверил этот след?

Я кивнул. Рядовому магистру потребовалось бы как минимум половину дня обивать пороги высокого руководства, дабы получить санкцию на ознакомление со списком визитеров за определенный день или тем более — с реестром зарегистрированных осведомителей, а вот подчиненные Молота ни в каких дополнительных разрешениях для этого не нуждались, и я без зазрения совести воспользовался полученным от секретаря вице-канцлера предписанием. Мой статус в бумагах упомянут не был, поэтому дежурному клерку даже в голову не пришло усомниться в праве магистра вон Черена просмотреть журнал регистрации посетителей.

Маэстро Салазар пожевал губами и предположил:

— Он мог представиться другим именем.

— В прошлое воссияние последний посетитель был зарегистрирован в четыре часа пополудни, — разочаровал я подручного.

— Думаешь, журнал подделали?

— Не думаю, — покачал я головой и двинулся к выходу. — Большинство осведомителей работает с магистрами-надзирающими напрямую. Погибший едва ли мог рассчитывать застать своего куратора на службе, скорее он заглянул к нему домой.

— А магистры имеют обыкновение снимать квартиры вблизи отделения, — сообразил Микаэль, немного помолчал и спросил: — Разве не ведется общий реестр осведомителей?

— Мастер Юберт в нем не значится, — сказал я, поскольку не менее часа выискивал в картотеке любое упоминание убитого педеля, но безрезультатно. — Обычное дело, Микаэль, доложу тебе. Зачастую мои коллеги не раскрывают личности своих осведомителей вовсе и уж точно не трудятся официально оформлять тех, от кого получают информацию только от случая к случаю.

— Но должны же они как-то отчитываться за потраченные средства! — фыркнул бретер. — Деньги всегда оставляют следы, Филипп! Всегда!

С этим утверждением я спорить не стал, только махнул рукой:

— Увы, Микаэль, понадобится целая армия клерков, дабы проверить все отчеты и квитанции и отыскать в них нужное имя. И это если оно там есть, если наш недель не фигурирует под псевдонимом, что тоже не редкость!

Мы вышли на небольшую площадь, маэстро Салазар внимательно ее оглядел и раздраженно подергал себя за ус.

— Сколько магистров-надзирающих отвечают за медицинский факультет? — зашел он с другого бока, как видно, в силу врожденного упрямства.

— Не меньше полудюжины, — ответил я. — Только не обязательно мастер Юберт работал с кем-то из них. Люди переходят с места на место, но передают своих осведомителей другим обычно лишь в случае отставки или переезда в другой город.

— Дохлого осла уши! — в голос выругался Микаэль, сверх всякой меры раздраженный обрисованной мной ситуацией. — Уши, хвост и зад!

За разговорами мы дошли до площади у главного здания университета, там оказалось немноголюдно, что было куда характерней для времени летних вакаций, нежели царивший тут ажиотаж перед игрой в мяч.

— Согласно показаниям педеля неизвестные шли с этой стороны, — сказал я и указал на один из выходов с площади. — Нам туда!

Мы прошли меж расступившихся фасадов трехэтажных домов и двинулись по узенькой улочке, внимательно посматривая по сторонам, а я так еще и считал про себя шаги. Галерей здесь не было, но солнце пряталось за крышами особняков и особо не припекало. В большинстве зданий располагались бурсы, где-то сдавали квартиры преподавателям и состоятельным школярам. Хватало и винных погребов, пивнушек и недорогих закусочных, тут и там встречались боковые проходы и переулки.

А в целом — ничего необычного, отметил лишь, что многие встречные повязали тульи шляп белыми лентами, а у кого-то выделялись белые же розетки на груди, словно все они входили в некое школярское сообщество.

Проходя мимо медицинского корпуса, мы замедлили шаг и огляделись, Микаэль указал на небольшую нишу, в которой должен был стоять мастер Юберт.

— Семьсот тридцать пять! — негромко пробормотал я, дабы запомнить пройденное расстояние, а затем мы двинулись дальше и некоторое время спустя очутились перед зажатой соседними зданиями церковью Святой Зелды, на паперти которой клянчил милостыню одинокий нищий.

— Девятьсот сорок восемь! — объявил я, перехватил недоуменный взгляд подручного и пояснил: — Отсюда до главного корпуса примерно девятьсот пятьдесят шагов.

— И что нам это дает? — фыркнул Микаэль.

Я усмехнулся:

— Тебе повстречалось много преподавателей в мантиях?

— Ни одного, — признал маэстро Салазар. — Но тут все просто — летом занятий нет… — Он замолчал, хмыкнул и дернул себя за ус. — Вот ты к чему! Тот лектор был в мантии!

— Именно, — кивнул я. — Вижу только одно объяснение: перед этим он посещал какое-то официальное мероприятие. Был вечер воссияния, наверняка проводилось заседание кафедры. Учитывая маршрут, лектор покинул либо главный корпус, где заседают грамматики, либо, что представляется мне куда более вероятным, здание факультета тайных искусств.

— И что нам это дает? — хмыкнул Микаэль. — Как во всей этой ораве выявить нужного нам преподавателя? Даже если не брать в расчет грамматиков, на одном только факультете тайных искусств их не меньше сотни! И это без учета приглашенных лекторов! И каждый второй носит парик!

— Выявим, так или иначе, — пожал я плечами и двинулся к нищему.

Не чинясь, присел на ступень по соседству, кинул на камни грешель. Монета зазвенела на камне, но кудлатый мужичок, изображавший из себя одноногого калеку, и не подумал за ней потянуться.

Промышлявшие в университетской округе побирушки были публикой чрезвычайно своеобразной, немалая их часть на полном серьезе причисляла себя к ученому сословию, а кто-то и в самом деле относился к таковому, прежде чем опуститься на дно из-за пьянства, азартных игр, беспутного образа жизни или долгов. Отсюда проистекала определенная цеховая солидарность, которая предельно затрудняла получение любых мало-мальски достоверных сведений. Да и никто не хотел прослыть доносчиком, это было чревато самыми серьезными неприятностями.

— Поговорим? — предложил я.

— Не о чем нам разговаривать, магистр, — хрипло и сипло ответил нищий.

— Когда не о чем разговаривать, обычно говорят о погоде, — заметил я и предупредил: — Бери монету, не менжуйся. Она твоя в любом случае, не важно — сможешь помочь или нет.

— Деньга моя? Точно моя?

— Твоя.

Нищий косо глянул на меня и сграбастал грош.

— Тогда пойду, — сказал он после этого и поднялся с лестницы: обе ноги у него ожидаемо оказались в полном порядке.

Я не стал протестовать, лишь предупредил:

— В этом случае моему человеку придется проткнуть тебя шпагой. Но грешель забирать не станем, как и обещал.

Нищий хрипло закашлялся и уселся обратно:

— Спрашивайте, магистр.

— Был здесь в прошлое воссияние вечером?

— Я всегда здесь.

— Сильный в тот день шел дождь?

Побирушка запустил пальцы в грязную шевелюру и поскреб голову.

— Сильный, — сказал он наконец. — Промок до нитки, с тех пор кашель не унимается. Мне бы к лекарю, дайте грош, а?

— Глинтвейна купи, — посоветовал я, поднялся на ноги и спустился по лестнице к дожидавшемуся меня у ее подножия Микаэлю. — Идем, не хватало еще на встречу с Молотом опоздать.

Микаэль двинулся следом и спросил:

— Ну и чего ты этим добился?

Я пожал плечами:

— Наш лектор, должно быть, живет где-то неподалеку. В тот вечер он наверняка шел домой. Никто не станет разгуливать под дождем, просто чтобы поговорить. Сам видишь — галерей на этой улице нет.

— Здесь может снимать квартиру его собеседник, — резонно отметил маэстро Салазар.

— Или так, — признал я такую возможность. — Или так…

На площадь Первой Проповеди мы пришли за четверть часа до назначенного времени, но на ее краю, неподалеку от чумного столба, уже стояла запряженная парой гнедых жеребцов карета с гербами Вселенской комиссии на дверцах. Оконца были задернуты плотными шторами, на козлах, помимо кучера, сидел вооруженный коротким мушкетом охранник. Запятки пустовали, но неподалеку замерла четверка вооруженных до зубов верховых, напоминавших скорее не обычных бретеров, а наемных рейтаров.

— Однако, — проворчал Микаэль и подергал себя за ус. — Молот собирается начать войну?

— Вот уж не думаю, — покачал я головой и двинулся через площадь.

Когда подошел к экипажу, его дверца слегка приоткрылась и вице-канцлер подсказал:

— Ваш человек может ехать сзади.

Микаэль забрался на запятки, а я влез внутрь и уселся напротив Гуго Ранита, саквояж устроил рядом с собой. Карета тронулась с места и, покачиваясь на неровной брусчатке, покатила с площади.

— Сейчас, магистр, я буду склонять вас к совершению чрезвычайно опасного и абсолютно незаконного деяния, — начал Молот, и его прямоугольное лицо с тяжелой челюстью осталось предельно серьезным, на нем не промелькнуло даже малейшего намека на улыбку. — Скажу сразу, мероприятие это такого рода, что в случае провала для всех будет лучше, если вы погибнете при задержании. Поверьте, удар шпаги куда милосердней четвертования или колесования. Да и меня не утянете за собой. Разумеется, я буду все отрицать, но, чует сердце, это не поможет…

— Не слишком воодушевляющее вступление, — прямо сказал я, и собеседник рассмеялся.

— Оно и не предполагалось таковым, — заявил вице-канцлер и протянул мне толстую папку. — Если начну вводить в курс дела сам, наверняка заподозрите меня в предвзятости к этой персоне, поэтому лучше ознакомьтесь с показаниями свидетелей и протоколами следственных мероприятий.

Я принял папку, но раскрывать ее не стал и выразительно посмотрел на Молота:

— Читайте, магистр. Читайте! Это вас ни к чему не обяжет, просто сэкономит мне время на объяснения.

Ничего не оставалось, кроме как отодвинуть с окна шторку, распустить завязки папки и начать просматривать подшитые материалы. Внутри, к моему немалому удивлению, оказалось досье некоего маркиза аус Саза, получившего, подобно большинству отпрысков именитых семейств, домашнее образование, а посему не имевшего никакого отношения к ученому сословию и не подпадавшего под юрисдикцию Вселенской комиссии по этике даже теоретически. В поле зрения моих коллег маркиз попал из-за паскудного характера и круга общения, точнее — жертв.

На бумаге были скрупулезно зафиксированы детали избиении, похищений, насилия, пыток и даже убийств. Перечислялись и безрезультатные потуги юристов Вселенской комиссии привлечь аристократа к ответственности. Полагаю, жертв было много больше, просто тут упоминались лишь школяры и лекторы, не в добрый час попавшиеся на глаза искавшему развлечений маркизу.

И вице-канцлер точно не подсунул фальшивку: листы весьма разнились и по сохранности, и по состоянию чернил, да и подписи некоторых магистров оказались мне прекрасно знакомы. Нашлось в материалах и объяснение поразительной способности Вернера аус Саза выходить сухим из воды: он оказался одним из основателей ложи Скарабея и был вхож в ближайшее окружение кронпринца. Скандал замяли даже после обнаружения в лесочке на территории имения маркиза дюжины невесть кем и когда закопанных тел.

А потом в одном из протоколов на глаза попалось знакомое имя, что, учитывая похоронный настрой моего собеседника, быть простым совпадением никак не могло. Я поднял взгляд, и вице-канцлер кивнул, отвечая на невысказанный вслух вопрос.

— Вернер аус Саз — наследник древнего, но потерявшего былое влияние рода, — произнес председатель дисциплинарного совета лишенным всяких интонаций голосом. — Получил известность из-за пристрастия к дуэлям и скандальной вольности нравов. В одном из поединков ему повредили запястье, что заставило позабыть о фехтовании, и понемногу распущенность переросла в извращенность. Как нам доподлинно известно, маркиз получает определенного рода удовольствие, причиняя боль. И людей вокруг себя собрал столь же испорченных. Дюжина клевретов — будто насмешка над учениками Пророка!

— Дюжина? — прищурился я.

— Дюжина, — подтвердил Молот. — И с одним из них вы повстречались в Рауфмельхайтене. Именно Фальберт Бинштайнер был идейным вдохновителем школяров-солнцепоклонников в Риере, ведь так?

— Доподлинно это не установлено, но косвенные улики указывают именно на него.

Гуго Ранит кивнул и многозначительно произнес:

— Чуть меньше года назад приближенные аус Саза перестали попадаться на глаза нашим осведомителям. Прошел слух, будто они покинули столицу. Разом.

— Полагаете, маркиз решил возродить культ поклонения солнцу?

— Полагаю необходимым эту версию проверить, — ожидаемо ответил вице-канцлер. — Дать делу официальный ход нет никакой возможности, предать огласке эту версию не решился даже Верховный трибунал, посему беседу с маркизом придется провести в тайне от всех.

Выбитым под пытками показаниям была грош цена, но усмехнулся я совсем по иной причине.

— Если мы оставим маркиза в живых, то сами попадем под суд. Если прикончим, то не сможем предъявить общественности протокол… беседы с ним.

— И не нужно ничего никому предъявлять, — вкрадчиво произнес Гуго Ранит. — Надо лишь выявить секты солнцепоклонников, прежде чем до них доберутся ищейки Верховного трибунала. Где-то устраним вероотступников негласно, где-то предадим их суду, но — сами! Мы должны ясно показать всем и каждому, что Вселенская комиссия полностью контролирует ситуацию!

Если подстрекателями выступали именно приближенные маркиза, его показания и в самом деле могли помочь в кратчайшие сроки установить сбитых с пути истинного школяров, поэтому я задумчиво кивнул и произнес:

— Явки, пароли, имена…

— Именно так, магистр! — оскалился Гуго Ранит. — Именно так!

Я закрыл папку и вернул ее вице-канцлеру.

— А если маркиз не причастен?

Председатель дисциплинарного совета пожал плечами с какой-то даже показной беспечностью.

— И что с того? Эта сволочь и так слишком долго коптит небо. Будь на то моя воля, удавил бы его собственными руками. Или вас не убеждают собранные коллегами материалы, магистр?

Материалы меня целиком и полностью устраивали, и я был вовсе не прочь избавить мир от высокородного извращенца, все, как обычно, упиралось в детали. Святые небеса! Все всегда упирается именно в них…

Гуго Ранит уловил мои сомнения и развел руками:

— Магистр, как бы ни легли карты, вы точно останетесь в выигрыше. Стремительной карьеры, если показания маркиза помогут арестовать вероотступников, не обещаю, но иммунитет от преследования и хорошее назначение могу гарантировать прямо сейчас. Вытянем пустышку — моя головная боль, я костьми лягу, но не позволю передать ваше дело Верховному трибуналу. Останетесь в распоряжении канцелярии дисциплинарного совета, у нас вечно работы больше, чем людей.

Я кивнул, пусть и без всякой уверенности, ведь в делах, подобных этому, с исполнителем куда проще рассчитаться пядью заточенной стали. Только вот мое нынешнее положение не располагало к излишней разборчивости. На одной чаше весов была весьма и весьма вероятная передача Верховному трибуналу, на другой — работа, пусть грязная, но все же по профилю. Маркиз аус Саз отнюдь не безгрешный младенец, его остановить — миру благое дело сделать. А если уж обернуть предприятие к своей выгоде…

— Где, когда и как? — спросил я.

Лицо Молота перекосила недобрая улыбка.

— Сегодня. Можно сказать — прямо сейчас.

Как оказалось, наученный горьким опытом маркиз не рисковал больше закапывать тела жертв в пределах собственного имения, зато полюбил речные прогулки и даже купил немалых размеров яхту. Частенько на ней собирались шумные компании, но в ночь на воссияние он чаще всего отчаливал от пристани лишь в сопровождении немногочисленной команды, пары телохранителей и случайной знакомой. Или знакомого. Что характерно — при возвращении следующим утром этого человека на борту уже не оказывалось.

— Жертв он подбирает с умом, обычно из числа тех, кого не станут искать, — поведал мне Гуго Ранит. — Уплывает за Гребень, там дальше идет резкий набор глубины и водовороты, тела не всплывают. Предлагаю ночью забраться на борт, а потом затопить яхту.

— Сколько у маркиза людей?

— Два телохранителя и три члена команды.

— Кто-нибудь с даром?

Молот покрутил мощной шеей:

— Нет, мы бы знали. И выпускники столичного университета, и приезжие колдуны встают на регистрацию в обязательном порядке.

Я задумчиво хмыкнул:

— И все же шесть человек — это немало.

— Экипаж — не бойцы, — уверил меня вице-канцлер, — а телохранители наверняка засядут в кубрике. Раньше они всегда поступали именно так.

— Вообще всегда?

— Всегда, когда нам удавалось организовать наблюдение, — поправился Гуго Ранит и предупредил: — Своих людей я не дам, вам придется справляться собственными силами.

Я задумался, не стоит ли привлечь к нападению Марту, но сразу выкинул эту мысль из головы. Водные потоки делают эфирные поля чрезвычайно нестабильными, посреди Рейга помех будет даже больше, нежели в открытом море. Увы и ах, но морок ведьмы развеется, как рассыпается карточный домик под напором сквозняка. Та худо-бедно научилась ткать эфирные плетения, но поддержание их стабильности в столь сложных условиях было для нее пока что задачей воистину непосильной.

— Справимся, — решил я наконец и повторил с уже куда большей уверенностью: — Справимся!

Гуго Ранит кивнул и толчком распахнул дверь. Мы приехали на пристань.