В центр города, как и вчера, отправились на лодке, а там первым делом снова наведались в оружейный магазин. Пара вычищенных пистолей уже дожидалась меня в футляре, а вот касательно кольчуги мастер ничего утешительного сообщить не смог; когда она вернется из починки, было решительно непонятно.

Впрочем, по этому поводу я не слишком-то и расстроился. Все же посещение в такую погоду присутственных мест с поддетыми под камзол стеганым жакетом и кольчугой было сродни умерщвлению плоти фанатичными флагеллантами. А так… просто придется быть чуть более осторожным.

Я немного нервно пробежался пальцами по неровной поверхности заткнутой за ремень волшебной палочки и отправился в отделение Вселенской комиссии по этике. Микаэль шел за мной в некотором отдалении, а на площади и вовсе отстал и свернул на веранду одного из питейных заведений неподалеку. Уж не знаю, насколько оправданна была такая мера предосторожности, но заведенный порядок после вчерашнего нападения мы решили не менять.

На этот раз, наученный горьким опытом, визитом в канцелярию я не ограничился и отправился на прием к вице-канцлеру вон Сидхарну, который курировал деятельность магистров-расследующих, но этот вздорный толстяк ничего даже слушать не стал, только посоветовал не валять дурака, а сразу тащить, как он выразился, «свой тощий зад» к председателю дисциплинарного совета.

— Беги, вон Черен! Беги! — прозвучало напоследок. — У всех, чье мнение имеет здесь мало-мальское значение, одно упоминание твоего имени уже вызывает изжогу! И я не исключение. Беги!

Это «беги» прозвучало на редкость красноречиво, и все же я не воспринял его руководством к действию. Сбежать из Ренмеля не имелось никакой возможности, а бежать на поклон к высокому руководству было попросту несолидно. Посему я поблагодарил вице-канцлера за совет и без всякой спешки отправился на прием к председателю дисциплинарного совета Гуго Раниту. Прозвища Молот этот вечно хмурый отпрыск старейшины кузнечного цеха нисколько не стеснялся, и если и не бравировал им, то никому не давал о нем забыть. Карьеры проштрафившихся магистров он ломал без всяких сомнений и сожалений.

Пока шел в другое крыло особняка, пытался завязывать разговоры с коллегами и в результате пришел к неутешительному для себя выводу, что положение мое не очень хорошо. Когда люди начинают ссыпаться на неотложные дела, даже не выспросив последних новостей, это верный признак черной метки. Будто чумной корабль в гавань вошел, от экипажа которого любому здравомыслящему человеку стоит держаться подальше. Да еще какими-то слишком взвинченными были собеседники. Ощущалась некая подспудная нервозность, чего одним лишь дурным настроением руководства было никак не объяснить.

В приемной председателя дисциплинарного совета пришлось просидеть немногим более часа, но не могу сказать, что мое появление было попросту проигнорировано. Секретарь без промедления занес вице-канцлеру подорожную, а по возвращении принялся раздавать указания клеркам. Один из них вскоре приволок из архива личное дело, что поручили остальным, оставалось только догадываться.

От приемной кабинет вице-канцлера отделял небольшой тамбур с двойной дверью, а само обиталище Молота оказалось неожиданно просторным и светлым, с двумя высоченными арочными проемами окон. Помещение было угловым, с напоминавшим кузнечную топку камином, а каменную кладку стен не закрывали ни деревянные панели, ни портьеры и занавеси. Мебель представляли несколько нарочито солидных шкафов, сколоченных из досок мореного дуба, и пара столов им под стать, составленных друг к другу в виде буквы «Т» или, если угодно, молота.

Позади хозяина кабинета висели герб Вселенской комиссии по этике, портрет светлейшего государя и каноничное изображение Пророка, а Гуго Ранит восседал в кресле просто монументальных размеров. Да он и сам был человеком немаленьким. Ростом с меня, но заметно шире в плечах и куда более плотного сложения. Ладони-лопаты так и вовсе казались привычными скорее к тому самому кузнечному молоту, нежели к перу, но почерк у него при этом был вполне разборчивым и очень ровным; доводилось резолюции читывать. Мрачное и тяжелое лицо целиком и полностью соответствовало массивной фигуре, уголки мясистого рта неизменно кривились вниз, да еще сеньор Ранит коротко стригся, а париков не терпел, и оттого вид имел брутальный и даже угрожающий.

Молот преимущественно, если не сказать — вечно, пребывал в угрюмом расположении духа, и тот факт, что мое появление его откровенно порадовало, не сулил ровным счетом ничего хорошего.

— Магистр вон Черен! — Вице-канцлер растянул уголки рта в пугающей своей неискренностью улыбке и предложил: — Присаживайтесь, дорогой Филипп! Присаживайтесь!

Я попытался занять крайний из приставленных к столу стульев, но хозяин кабинета велел садиться ближе. После он выложил перед собой пухлую папку с бумагами и сообщил:

— Мы совсем вас заждались! Боялись, не приключилось ли по дороге несчастье. Это бы чрезвычайно всех нас опечалило. Просто безмерно.

Всех нас? Ангелы небесные! Тут поневоле начнешь жалеть, что не послушал нытья Микаэля и не ударился в бега!

— Меня задержали обстоятельства непреодолимой силы, — нейтрально заметил я.

— Наслышан-наслышан! — хохотнул Гуго Ранит и похлопал своей здоровенной ладонью по папке с бумагами. — В деталях ознакомлен!

Окончательно сделалось не по себе, но на теплый прием надежды не было изначально, поэтому я взял себя в руки, откинулся на мягкую спинку стула и поправил ножны со шпагой.

— Это многое упрощает, — сказал, чтобы хоть что-то сказать.

— Это упрощает решительно все, — согласился вице-канцлер. — Вот только не для вас, магистр. Вы, такое впечатление, поставили перед собой задачу насолить всем и вся. Более того — преуспели в этом! И теперь все и вся жаждут вашей крови.

— Да неужели? Если…

Гуго Ранит не стал меня слушать, раскрыл папку и выложил из нее лист с красной отметиной затейливой печати.

— Поступило требование о вашей… — он взглянул на письмо, словно желал убедиться, правильно ли запомнил сложное слово, — экстрадиции в великое герцогство Сваами. Основанием служит обвинение в убийстве маркиза Альминца, кузене владетеля тех мест! Каково, а?

— Облыжное обвинение, спешу заметить, — быстро вставил я. — Моя позиция была изложена…

— Ну разумеется, была! — фыркнул вице-канцлер. — И была сочтена достаточно убедительной, только поэтому вас и не заковали в кандалы сразу по прибытии в империю! Но окончательно еще ничего не решено, не обольщайтесь!

У меня неприятно засосало под ложечкой, а хозяин кабинета не преминул подлить масла в огонь.

— Второе! — объявил он и выложил на стол очередное письмо. — Братство святого Луки требует… — замечу — не просит, а именно требует! — дать им возможность допросить вас в связи со смертью в Регенмере двух монахов. Что скажете на это, магистр?

Известие оказалось не слишком приятным, но вполне ожидаемым, так что я лишь пожал плечами:

— Готов ответить на вопросы братства в любое… удобное для меня время.

Гуго Ранит озадаченно прищурился. Он явно ожидал криков о правах научного сословия и напоминаний об иммунитете магистров Вселенской комиссии к преследованию со стороны церкви, а потому сдержанность моей реакции поставила его в тупик.

— Ну что ж, одной заботой меньше, — выдал председатель дисциплинарного совета после явственной заминки и достал из папки следующее письмо. — А вот еще епископ Вим заявляет о вашей причастности к убийству почтенного книготорговца и двух его слуг. Просит поспособствовать вашему возвращению в Кларн для установления всех обстоятельств дела. Боюсь, просьбу курфюрста будет проигнорировать не так-то просто.

Ангелы небесные! Я чуть не застонал от досады и принялся нервно перебирать теплые зерна янтарных четок святого Мартина, но внешне растерянности не выказал и попытался выиграть время не столь уж и необходимым уточнением:

— Его преосвященство удостоили этой чести?

— Удостоили, — подтвердил Гуго Ранит, не спуская с меня изучающего взгляда темных глаз.

Святые небеса! Одно к одному, одно к одному! Понятия не имею, каким именно образом меня связали с налетом на книжную лавку, но с ходу отмести обвинения не было никакой возможности. Только и оставалось, что разыграть недоумение.

— Готов ответить на все вопросы, только пересекать всю империю с востока на запад невесть ради чего… Скажу прямо, мне это не нравится. Поправьте, если ошибаюсь, но не для таких ли случаев существует почта?

Вице-канцлер хищно усмехнулся, будто почуял слабину.

— Не волнуйтесь так, магистр. Возможная поездка в Кларн — наименьшая из ваших проблем.

— Даже так?

И вновь на стол лег очередной листок.

— Вице-канцлер вон Бальгон потребовал отстранить вас от службы и проверить на предмет порочащих связей. И обоснованность этого требования вполне понятна: мало у какого магистра был чернокнижником родной брат…

Я криво улыбнулся:

— Брат-чернокнижник — это скорее преимущество, нежели недостаток. Мало кого подвергают столь тщательным проверкам, как родственников отступников.

Гуго Ранит кивнул, принимая резонность моего высказывания, и вдруг спросил:

— Что же такое случилось в Мархофе, магистр? На удивление таинственная история! Виданное ли дело, чтобы вице-канцлер Вселенской комиссии по собственной инициативе срывался из столицы и без всякой на то необходимости ехал через всю империю, а по возвращении требовал отдать под суд рядового магистра! Более того — этого самого магистра по просьбе некоего епископа сначала отправили в Сваами, а затем все тот же епископ обвинил своего, так скажем, протеже в убийстве! Не просветите меня на этот счет, магистр? Что случилось в Мархофе?

Я всерьез задумался, не поделиться ли подробностями с хозяином кабинета — в конце концов, кому еще поведать о своих подозрениях насчет Гепарда, как не председателю дисциплинарного совета?! — но не решился. Пусть моего собеседника и прозвали Молотом, он отнюдь не был простаком и умел интриговать ничуть не хуже других приближенных канцлера, а я слишком долго отсутствовал в столице и понятия не имел, кто из коллег с кем и против кого дружит. Так что лишь покачал головой:

— Боюсь, сначала мне нужно собраться с мыслями и хорошо все обдумать. Это так неожиданно, как снег на голову…

— Думайте, магистр, — благосклонно улыбнулся Гуго Ранит. — Только не слишком долго. Поймите меня правильно, не хочу давить, просто времени у вас уже нет. Совсем.

Я склонил голову, давая понять собеседнику, что внимательно его слушаю, и хозяин кабинета произнес два слова:

— Верховный трибунал.

— Что, простите? — решил я, будто ослышался.

— Ваше дело затребовал Верховный трибунал, — повторил Гуго и благодушно рассмеялся. — Только не говорите, будто первый раз слышите о таковом!

— Именно так оно и есть.

— О, как я вам завидую, магистр! Блаженный дар неведенья. Вот уж правильно говорят, будто во многих знаниях — многие печали!

— Воистину так, — непроизвольно вырвалось у меня. — Не хочу докучать расспросами и отнимать драгоценное время, но все же какое дело некоему Верховному трибуналу до магистра Вселенской комиссии в моем лице?

Гуго Ранит откинулся на спинку своего монументального кресла, сцепил пальцы и хрустнул костяшками. Во взгляде вице-канцлера чудилась плохо скрываемая усмешка, невесть с чего он напомнил мясника, который прикидывает, как бы половчее разделать тушу уже забитого хряка. Или, как не преминул бы отметить Микаэль, — осла.

Впрочем, просветить меня хозяин кабинета не отказался, что как-то даже особо и не удивило. Молот изначально мог поручить допрос опального магистра своим помощникам, но предпочел побеседовать лично, с глазу на глаз. У него точно был ко мне какой-то интерес; узнать бы еще какой, прежде чем станет слишком поздно…

— Верховный трибунал — это воздаяние нам за грехи наши! — с пафосом объявил вице-канцлер и позволил себе кривую ухмылку. — На самом деле конечно же нет. Институт сей образован высочайшим повелением светлейшего государя для искоренения мерзости солнцепоклонничества и расследования иных преступлений, затрагивающих сами основы существования государства. Возглавили трибунал императорский прокурор, архиепископ Ренмельский и канцлер Вселенской комиссии по этике.

Я шумно выдохнул, оценив и размытость формулировок о полномочиях трибунала, и состав его сопредседателей.

— Все сословия. Трибуналу подсудны все сословия.

Гуго Ранит остро глянул на меня и кивнул.

— Зрите в самую суть, магистр, — сказал он и будто бы даже немного расслабился. — Верховный трибунал уполномочен рассматривать дела духовенства, научного сословия и дворянства. О простецах и говорить нечего. Власть! — Хозяин кабинета стиснул пальцы в кулак. — Это власть над всеми! И она — в руках императора.

— Но почему канцлер пошел на это… — сказал я и умолк, пораженный неожиданной догадкой. — Солнцепоклонники, ну конечно же!

Гуго Ранит скривил уголок рта в ухмылке.

— Увы, магистр, зараза язычества поразила в основном школяров, а мы не смогли вовремя выявить их секты и выжечь скверну каленым железом. Были сотворены ужасные ритуалы, пролилась кровь невинных, а слухи преумножили злодеяния вероотступников и посеяли панику. Светлейший государь протянул канцлеру руку помощи, это было воистину… великодушно. Вот только маркиз цу Рогер, как и все мы, смертен, и нет определенности, кто займет его место в трибунале в будущем.

Слова хозяина кабинета так и сквозили злой иронией, и я постарался обернуть его раздражение в свою пользу.

— Учитывая настроения черни, его светлость просто не мог поступить иначе. Но архиепископ… ему это зачем?

— Кто знает? — пожал плечами Гуго Ранит. — Желает угодить венценосному племяннику или хочет взять под свою руку епархии во всех землях империи, — для нас это не имеет никакого значения. Важно лишь требование канцелярии Верховного трибунала о передаче им запроса о вашей экстрадиции в Сваами. Канцлер поручил разобраться с ним в кратчайшие сроки. Что скажете на этот счет, магистр?

— Это все так неожиданно… — только и выдавил я из себя.

— Слышал, вы следуете проездом через Риер? — спросил вдруг вице-канцлер, и спросил точно неспроста.

Я кивнул.

— О, Риер! — вздохнул хозяин кабинета. — Да будет вам известно, магистр, в Риере нашим коллегам удалось добиться самых решительных успехов в борьбе с язычниками! Полностью уничтожена секта солнцепоклонников! Полностью! Отличившихся магистров немедленно зачислили в штат Верховного трибунала и в срочном порядке отправили в Острих. Поразительный карьерный рост!

Я лишь хмыкнул и никак услышанное комментировать не стал, просто не знал, что сказать. Впрочем, собеседник на мою догадливость не уповал изначально, он дружелюбно и от этого ничуть не менее устрашающе улыбнулся и продолжил:

— Выявление солнцепоклонников теперь прерогатива дознавателей трибунала, и все же успех в Риере изрядно поднял боевой дух наших коллег. Вы в курсе той истории?

— Даже принимал участие в следственных действиях, — не стал скрывать я. — Но не буду умалять заслуг магистра Прантла, он справился бы и без моих советов.

— Очень интересно! — Вице-канцлер открыл один из ящиков стола и вытащил из него стопку листов, не слишком толстую на вид. — Коллеги из трибунала оставили себе все материалы дела, но при этом сочли возможным поделиться копией отчета магистра Прантла. Мне он показался… поверхностным. Все же традиции и стандарты Вселенской комиссии требуют более обстоятельного подхода к делу. Возможно, вы сможете заполнить досадные лакуны?

Гуго Ранит плел кружево словес весьма изящно, будто и не прозывался Молотом, и я не сразу сообразил, чего он хочет, потом кивнул и протянул руку:

— Вы позволите?

Вице-канцлер передал мне стопку листов, а сам дернул за свисавший с потолка шнурок. Когда приоткрылась дверь, он коротко приказал секретарю:

— Чаю! — Но сразу посмотрел на меня. — Быть может, предпочтете вино или кофе, магистр?

— Чай, с вашего позволения, — ответил я и принялся вчитываться в не слишком ровный почерк писаря, которому была поручена подготовка копии отчета.

Некоторые слова получалось разобрать раза с третьего, некоторые угадывались только по общему контексту, хватало и клякс, и невольно возникло подозрение, что столь явная небрежность переписчика отнюдь не случайна. Просто в канцелярии Верховного трибунала таким нехитрым образом дали понять, что, несмотря на локальный успех в Риере, поиск солнцепоклонников находится в их и только в их компетенции.

Вновь появился секретарь, выставил на стол чайничек, вазочку с печеньем и чашку, после обеспечил точно таким же набором хозяина кабинета. На миг почудилось, будто тонкий, едва ли не полупрозрачный фарфор лопнет под нажимом толстых пальцев вице-канцлера, но, разумеется, этого не произошло.

А чай оказался диво как хорош. Очень мягкий и почти лишенный терпкости, с явными нотками чернослива в послевкусии, что было характерно для плантаций южных регионов Медланских гор. Не идеальный выбор, как по мне, но близко к нему.

Впрочем, на чай я не отвлекался, всем моим вниманием завладел отчет. Нет, ничего необычного в нем не оказалось, но вице-канцлер Ранит отнюдь неспроста проявил заинтересованность в том, что в бумагах отсутствовало. И я никак не мог для себя решить, касательно каких моментов стоит просвещать собеседника, а о чем следует умолчать. Излишняя откровенность могла выйти боком, но не стоило забывать и о том, что именно Молот будет председательствовать при рассмотрении моего дела.

Ангелы небесные! Да вице-канцлер может просто удовлетворить ходатайство канцелярии Верховного трибунала и тогда меня либо в кратчайшие сроки вышлют в Сваами, либо запрут в каменный мешок и выбросят ключ! Я знал это наверняка, очень уж красноречивыми оказались лакуны в предоставленной Вселенской комиссии копии отчета.

Обо мне там не упоминалось, но я и не принимал официального участия в расследовании, а посему Морицу Прантлу не было никакого резона делиться славой с помогавшим советами коллегой. Только вот точно так же не фигурировала в бумагах и ложа Скарабея вкупе со своим магистром Фальбертом Бинштайнером, и даже о некоем Полди Харте, школяре, не говорилось ни слова. Просто солнцепоклонники, просто секта, просто учащиеся Риерского университета. Отступники из числа ученого сословия.

Гуго Ранит отставил чашку на блюдечко, с интересом посмотрел на меня:

— Что скажете, магистр?

Я с сомнением огладил бороду, поколебался немного и спросил:

— Могу поинтересоваться судьбой арестованных в Риере школяров?

— Можете, разумеется! Отчего же нет? — улыбнулся вице-канцлер. — Трибунал вынес им заочный приговор, сразу по прибытии в столицу их увезли на площадь Слез и после должных экзекуций, первой из которых было вырывание языков, предали сожжению.

Слова собеседника добавили еще один кирпич в и без того высокую стену моих подозрений; я сделал глоток чая и зажмурился, затем посмотрел в глаза Молота и сказал:

— Не в моем положении выставлять какие-либо условия, но мне бы чрезвычайно не хотелось попасть под юрисдикцию Верховного трибунала.

Вице-канцлер кивнул и заявил в ответ не менее прямо:

— Я отнюдь не горю желанием создавать подобного рода прецедент. Уж поверьте, магистр, в этом отношении я целиком и полностью на вашей стороне. Только понадобятся весомые аргументы, чтобы донести эту точку зрения до его светлости.

Поверить на слово? Председателю дисциплинарного совета? Святые небеса! А ведь придется! Ничего иного мне попросту не оставалось, разве что самому влезть в петлю и оттолкнуть ногами стул. Я поежился, будто перед прыжком в ледяную воду, и спросил:

— Вам доводилось слышать о некоей ложе Скарабея?

Гуго Ранит не стал торопиться с ответом и надолго задумался, будто припоминал некие детали и складывал одни кусочки мозаики с другими.

— Группа молодых аристократов с нарочито эпатажным названием и скандальными закрытыми приемами. Скорее подражание университетским содружествам и землячествам, нежели действительно тайное общество, — произнес он некоторое время спустя. — Но при этом человеку со стороны в ложу не попасть, не помогут никакие деньги. Сам кронпринц вхож туда. Пропуск — родословная или вассальная присяга.

— Фальберт Бинштайнер! — собравшись с духом, произнес я, а затем поведал о столкновении с магистром ложи Скарабея в Рауфмельхайтене и вскрытой в Риере связи между ним и сектой школяров-солнцепоклонников.

Вице-канцлер выслушал мой рассказ молча, не задал ни единого уточняющего вопроса, не вымолвил ни слова. После вылил в чашку остатки чая, отошел к одному из окон и пристально уставился на маячившую над крышами домов громаду Ангельской цитадели.

— У вас проблемы, магистр. Вы слишком много знаете, — сказал он, когда от сгустившейся в кабинете тишины окончательно сделалось не по себе. — Либо трибунал желает сохранить в тайне попавшую в руки следователей зацепку, дабы те без помех докопались до истины, либо почтенные сеньоры из его канцелярии попросту боятся предать огласке столь возмутительную связь с язычниками человека, вхожего в одно общество с кронпринцем. Скандал! Непоправимый скандал! Рыбак и Блондин теперь точно будут молчать, а вот вы трибуналу не подчиняетесь. Вы непредсказуемы и опасны.

Мне осталось только руками развести, поскольку сам пришел ровно к тем же выводам, что и вице-канцлер.

— А что насчет Мархофа? Епископ Вим и Гепард — чем вы так задели их?

Я сглотнул ставшую вязкой слюну и спешно отпил чая, потом повторил уже сказанное ранее:

— Мне нужно время, чтобы все осмыслить. И хорошо бы получить доступ к досье Эгхарта Новица, обвиняемого по тому делу. Некоторые предположения следует высказывать, только имея на руках подтверждение своих слов.

Я сильно рисковал, не спеша раскрывать карты, но было бы в высшей степени самонадеянно полагать Гуго Ранита своим союзником. Оставалось лишь гадать, каким образом он отреагирует на сообщение о некоей предосудительной связи другого вице-канцлера с орденом Герхарда-чудотворца. Как бы не наломал дров и попутно не сломал меня самого.

Хозяин кабинета отвернулся от окна и предупредил:

— Если сумеете решить свои разногласия с братством святого Луки, я со своей стороны приложу все усилия, дабы убедить канцлера не торопиться с принятием решения на ваш счет. И не затягивайте с этим, братья должны отозвать претензии не позднее завтрашнего полудня.

Я склонил голову, благодаря собеседника за столь взвешенное решение.

— Также я истребую из архива досье Новица, — объявил тот. — Просмотрите его завтра.

О Фальберте Бинштайнере и ложе Скарабея вице-канцлер больше не обмолвился ни словом, и такая сдержанность заставила меня теряться в догадках. Но, как бы то ни было, аудиенция точно подошла к концу, и я поспешно поднялся из-за стола.

— Где вы остановились, магистр? — спросил Молот напоследок.

— Северная набережная, комнаты над таверной «Счастливый штурвал».

— Жду вас завтра в полдень! — напутствовал меня Гуго Ранит и небрежно повел рукой с зажатой в пальцах фарфоровой чашечкой. — А покуда свободны.

Я еще раз коротко поклонился и поспешил к выходу.

— И не опаздывайте! — прозвучало в спину.

— Не имею такого обыкновения, — уверил я и покинул кабинет, но так просто меня не отпустили.

В приемной секретарь потребовал сдать подорожную и служебные документы, и хоть звоночек был совсем уж нехороший, я спорить и возмущаться не стал, молча выложил на стол бумаги и отправился восвояси. Мелькнула, правда, мысль навести перед уходом справки касательно куратора убитого педеля, но сейчас требовалось во что бы то ни стало убрать зависший над головой топор; откровенно говоря, было просто не до поручения кардинала Рогана.

Завтра! Займусь этим завтра.

На этот раз я не стал бродить по окрестным улочкам, а прямо с крыльца подозвал маэстро Салазара и велел тому поймать извозчика. Много времени это у него не заняло, и уже минут через пять мы катили по университетской округе, где сегодня наблюдался явный избыток городской стражи, да и педелей попадалось на глаза куда больше обычного.

От Микаэля это обстоятельство также не укрылось, и он задумчиво хмыкнул, но никак комментировать увиденное не стал. Спросил о другом.

— Филипп, ты уверен, что это такая уж хорошая идея — сунуть голову в пасть льву? — поинтересовался он, когда карета остановилась перед приземистым особняком с узкими проемами окон, мощной каменной кладкой и высоченной оградой заднего двора. Единственным украшением фасада служила мраморная плита с известным всем и каждому изображением святого Луки.

— А что мне еще остается? — хмыкнул я, поскольку попросту не мог позволить себе отложить это неприятное дело в долгий ящик.

Расплатился с извозчиком и решительно двинулся через дорогу. Но не к парадному входу, а к дверям лавки. Внутри — мягкое свечение наполненных небесным эфиром оберегов и тепло необычайно стабильной незримой стихии. Благостная атмосфера почти как в храме, только без аромата свечного дыма и ладана. Полагаю, мастерам братства пришлось приложить немало усилий для создания столь умиротворяющего эффекта.

Я небрежным кивком ответил на приветствие стоявшего за прилавком послушника и огляделся, затем прошелся вдоль длинных застекленных витрин с изделиями из зачарованного янтаря. Микаэль остался на улице и не мешал своим сопением за спиной, поэтому я не спешил и внимательно изучил весь ассортимент. Больше всего в продаже оказалось не слишком сильных, если не сказать, почти бесполезных оберегов, но в отличие от лавок в провинциальных городах здесь имелись и амулеты, в которых бесцветными всполохами билась серьезная сила.

Полагаю, при наличии устрашающе большой суммы денег братья могли предложить и святые реликвии — истинные или столь искусные подделки, что уже не имелось никакой разницы между ними и вещами, действительно отмеченными аурой некоего праведника. Но меня такие раритеты не интересовали, ограничился покупкой двух заполненных эфиром бусин для четок святого Мартина.

Отсчитав нужную сумму, я выждал, когда послушник проверит состояние золотых монет, и лишь после этого оповестил его о своем желании встретиться с кем-либо из руководства миссии.

— Передайте, что пришел вон Черен, магистр Вселенской комиссии по этике.

Прозвучали мои слова весомо и солидно, послушнику даже не пришло в голову спрашивать, по какой причине магистр не воспользовался парадным входом; он лишь кивнул и оставил лавку на попечение собрата, а сам скрылся во внутренних помещениях.

Я же, положа руку на сердце, и сам до конца не мог решить, почему захотел сохранить в тайне свое общение с иерархами братства. Наверное, в силу банального нежелания быть пойманным на лжи епископом Вимом. Посещение лавок, подобных этой, было для меня делом насквозь обыденным, оно не говорило решительно ни о чем. Но если станет достоянием общественности визит в миссию братства, то неминуемо возникнет вопрос, не утаил ли я тогда, в Кларне, от его преосвященства расписку в получении формулы изгнания эфирных червей. Мне такого не хотелось.

Послушник отсутствовал долго и по возвращении ничего конкретного сказать не смог, лишь предложил подождать за столом для посетителей.

— Кофе или чаю? — бесстрастно спросил он после этого.

— Чаю, — ответил я и со своим выбором откровенно прогадал.

Не в пример угощению вице-канцлера принесенный в небольшом чайничке напиток скорее напоминал заваренный травяной сбор, еще и явственно отдающий при этом сеном. Я отставил чашку на блюдечко и принялся менять янтарные зерна в четках. Немного покатал в пальцах теплую бусину, казавшуюся слегка оплавленной, и подивился, сколь явное и чистое ощущение святости она в себе несет. Хоть какая-то стабильность…

Ссохшийся от старости монах явился только через пару часов, когда я давно потерял терпение, но все же продолжал сидеть за столом с непроницаемым выражением лица. Ничего иного мне попросту не оставалось. Встать и уйти? Я мог, да только это ни в коей мере не решило бы моих проблем. Вице-канцлер Ранит имел репутацию человека, к чьему обещанию доставить неприятности не следовало относиться легкомысленно. Такой не пожалеет и не простит; если дал срок завтра до полудня, то придется вывернуться наизнанку, но отношения с братством святого Луки к этому времени нормализовать.

И потому я не стал выказывать претензий за долгое ожидание, и когда старик спросил:

— Магистр вон Черен? — молча поднялся на ноги и коротко кивнул.

Монах смерил меня изучающим взглядом с головы до ног и бесстрастно произнес:

— Сейчас в миссии нет никого, кто мог бы выслушать вас, магистр.

— Вот как? — прищурился я. — Вам известна цель моего визита сюда?

Старик ответил утвердительно, но не преминул добавить:

— К величайшему сожалению, я не уполномочен принимать никаких решений по этому вопросу, магистр. Приходите завтра.

— Завтра до одиннадцати, — объявил я, — буду ждать представителя братства в таверне «Счастливый штурвал» на Северной набережной. После для меня пропадет всякий смысл общения на этот счет. В проигрыше останусь не только я, но и братство.

На моего собеседника это заявление особого впечатления не произвело, он лишь сказал:

— Мы непременно примем к сведению ваши слова.

Я молча развернулся и покинул лавку. Микаэль скучал на улице, при моем появлении он перестал подпирать стену и спросил:

— Куда теперь?

— Обедать! — решил я, но сразу передумал. — Нет, постой!

Совсем уж задвигать в дальний ящик просьбу кардинала Рогана не стоило, и возник вопрос, с какого конца за это поручение взяться. Наведаться в университет или заглянуть в монастырь Поступи Пророка, раз уж о нем зашел разговор отдельно?

Кое-какие идеи касательно поисков лектора у меня имелись, но начинать беготню по университетской округе стоило только после отработки более перспективных вариантов, так что я решил отложить эту зацепку на будущее.

— Давай взглянем на монастырь Поступи Пророка, где-нибудь там и перекусим.

Маэстро Салазар завертел головой по сторонам, пытаясь сориентироваться на месте, и я указал ему центральную башню цитадели Ангела, маячившую в дальнем конце улицы над крышами домов:

— Нам туда.

Ловить извозчика мы не стали и двинулись в нужном направлении пешком. Микаэль остро поглядывал по сторонам; едва ли в поисках возможного источника опасности, скорее высматривал, к кому прицепиться самому.

— Даже не думай! — предупредил я, но на мосту через канал бретер все же не утерпел и присвистнул при виде молоденькой горожанки, которую сопровождала парочка крепких парней с медными бляхами подмастерьев цеха чеканщиков.

Будто желая компенсировать безыскусность рифм, маэстро Салазар изящно поклонился, едва не подметя сдернутой с головы шляпой мостовую, и послал красотке воздушный поцелуй. Девица смущенно зарделась и потупила взгляд, а набычившиеся мастеровые взялись за дубинки, но пустить их в ход не решились. Присутствуй здесь и сейчас ее кавалер, поединок был бы неизбежен, а так я ухватил бретера под локоть и потянул за собой.

— Задурил девчонке голову, — попенял я подручному. — Теперь будет ждать, что ночью влезешь в ее окно! Расстроится!

— Уж поверь моему опыту, такую найдется кому утешить! — заявил в ответ маэстро Салазар, заметил торговку цветами на другой стороне набережной канала и досадливо прищелкнул пальцами. — Эх, незадача! Я бы такое представление устроил!

— Забудь! — раздраженно рыкнул я, поскольку настроение оставляло желать лучшего и без выходок подручного.

Летнее солнце немилосердно припекало, и улицы опустели; все разумные люди попрятались от жары в винных погребах или пивных. В галереях под нависавшими над тротуарами домами свободных столов почти не осталось, разносчики сбились с ног, снабжая почтенную публику выпивкой и немудреной снедью.

Громада Ангельской цитадели возникла перед нами как-то совершенно неожиданно. Здания в один момент расступились, и мы очутились у зажатой гранитными набережными речушки, на другом берегу которой высилась скала с мрачной крепостью на вершине. В сторону императорского дворца оттуда на уровне верхних этажей тянулась крытая галерея, а едва ли не отвесные склоны обвивал спуск шириной в дюжину шагов.

— Теперь куда? — спросил Микаэль, осматриваясь.

Мы стояли на небольшом взгорке, местами из-за домов даже проглядывали гладь Рейга и мрачные строения городского порта, а над крытыми черепицами крышами торчали строгие серые шпили храма, который размерами лишь немногим уступал кафедральному собору.

— Туда! — указал я именно на них.

Территория монастыря Поступи Пророка длинным треугольником врезалась в городские кварталы, именно поэтому отсюда и не было прямой дороги к Южной набережной. Сначала требовалось ехать через респектабельный торговый район к площади Святого Марка и уже от нее поворачивать на зажатый жилыми домами Староимперский тракт, который тянулся вдоль монастырских стен к Великому мосту.

— И даже горло не промочим? — вздохнул маэстро Салазар.

— Монахи варят отменное пиво, — напомнил я. — Посидим там — посмотрим, чем округа дышит. Нам ведь неспроста посоветовали заглянуть туда, так?

— Неприятно ощущать себя на побегушках у…

Микаэль благоразумно замолчал на полуслове, и я ободряюще хлопнул его по плечу:

— Пиво, друг мой. Пиво! В такую жару нет ничего лучше кружки холодного хмельного напитка.

— Кувшина, — вздохнул бретер. — Запотевшего глиняного кувшина. Или двух.

— Идем!

Все так же галереями мы двинулись вдоль широкого проспекта, в который тут и там, будто притоки в реку, вливались боковые улочки, и еще издали увидели, что на площади Святого Марка прямо перед одноименной церковью высятся цветастые шатры бродячего цирка. По традиции, они были взяты в кольцо фургонов с дощатыми бортами и матерчатыми тентами; между некоторыми из них оставались свободные проходы, но никто туда не заходил. Время для представления было неурочное, разве что приставали к прохожим предсказатели будущего, хироманты и прочие ясновидящие. Да еще сидели в тени какие-то хмурые парни — не иначе, охранники или борцы.

— Нашли место! — раздраженно фыркнул Микаэль и с презрением выдал: — Гастролеры!

— Всякий зарабатывает как может, — вступился я за циркачей. — Как говорили древние: хлеба и зрелищ!

— О, только не надо цитировать язычников! — отмахнулся бретер.

Мы вышли на зажатую фасадами домов площадь, на дальнем краю которой высилась облицованная белым мрамором церковь, и уже двинулись мимо фургонов к повороту на Староимперский тракт, когда сзади вдруг послышалось:

— Сеньор обер-фейерверкер! Филипп!

Я резко обернулся и раскинул руки в непритворном удивлении:

— Ганс! Сеньор фейерверкер! Вот так встреча! Сколько лет, сколько зим!

И точно — нас быстрым шагом нагонял мой сослуживец по роте Сизых псов. Долговязый и все такой же костлявый, с вытянутым и не слишком привлекательным, но при этом отнюдь не отталкивающим лицом. Короткие бриджи едва доходили ему до середины икры и оставляли открытыми желтые и зеленые гольфы, таких же расцветок были широкие вертикальные полосы на рубахе с пышными рукавами, а стачанные из мягкой замши туфли сверкали на солнце надраенными застежками. На груди фейерверкера поблескивал серебряный медальон роты Сизых псов, голову покрывала простая соломенная шляпа.

Мы обнялись и похлопали друг друга по спине, затем Ганс поздоровался и с Микаэлем, которого знал по Лаваре.

— Совсем не изменился, Филипп! — сказал мой бывший заместитель и провел пальцами по своей щеке. — Только шрамов прибавилось.

Расчертившие мою скулу ниточки белых рубцов в обычной ситуации были едва заметны и бросались в глаза только на ярком свету, так что оставалось лишь усмехнуться в ответ:

— Шрамы украшают мужчин!

— Но не их избыток, — улыбнулся Рикель, приметил служебный перстень на моем пальце и присвистнул. — Милость небесная, ты все же добился своего! И как тебе в магистрах-расследующих? Сказать начистоту, всегда считал твоим призванием резать глотки!

В последнюю нашу встречу я еще пребывал в чине магистра-исполняющего, поэтому только руками развел:

— Расту над собой, как видишь! Ты сам какими судьбами в столице?

— Ганс? — послышался вдруг незнакомый голос.

Я оглянулся и увидел невысокого полноватого сеньора с небрежно повязанным на шее платком, который, в отличие от моего бывшего сослуживца, магическим жезлом и артиллерийским стилетом не ограничился и нацепил на оружейный ремень еще и ножны с короткой шпагой.

— Сеньор обер-фейерверкер! — обратился к нему Ганс Рикель. — Позвольте представить вашего предшественника — Филиппа вон Черена!

Нынешний командир орудийной батареи Сизых псов протянул руку и радушно улыбнулся:

— Премного наслышан. В Лаваре и в самом деле пришлось так лихо, как рассказывает Ганс?

— Хуже, — уверенно сказал я, подумал и добавил: — Много хуже.

Обер-фейерверкер посмотрел на заместителя и предупредил:

— Думаю, нет нужды напоминать, что приказ может прийти в любой момент и на сборы будет только несколько часов?

Ганс кивнул:

— Разумеется, сеньор. Не в моих привычках забывать о дисциплине.

Стало любопытно, с кем ведет переговоры о найме полковник Сизых псов; я не удержался и предположил:

— Отбываете в Острих?

Но догадка не подтвердилась, Ганс взглянул на командира батареи и покачал головой:

— Нет, Филипп. Легенбург что-то не поделил с орденом Святой звезды. — Он усмехнулся. — Только не спрашивай, кто из них собирается нас нанять. Сами еще не знаем.

Обер-фейерверкер откланялся и отошел, а Рикель с интересом уставился на меня:

— Какие планы, Филипп?

— А как думаешь? — ухмыльнулся маэстро Салазар. — Вы же тут квартируете где-то рядом, так? Значит, уже успел обойти все окрестные заведения и выбрать лучшее. Только учти, что Филиппу приспичило попить монастырского пива!

Ганс наставил на него указательный палец:

— Мик, твоя проницательность не знает границ. Идемте, сеньоры!

Ни одна из пивных на площади Святого Марка фейерверкера не привлекла, он повел нас к набережной, а примерно на полпути повернул от монастыря в застроенный теснившимися друг к другу домами квартал. Пришлось подниматься на небольшой холм, но забирались туда не зря: в стороне от оживленных улиц обнаружилась уютная таверна, веранда которой нависала над обрывистым склоном. Дальше раскидывалось море черепичных крыш, за ним серебрились воды Рейга, а сбоку высился храм монастыря, но главным достоинством заведения был отнюдь не великолепный вид, а дувший с реки ветер.

От солнцепека посетителей прикрывал оплетенный побегами винограда навес; мы расположились за столом, и Ганс объявил выглянувшему из дома хозяину:

— Монастырского пива! Самого светлого и легкого, какое там только варят!

Маэстро Салазар при этих словах страдальчески поморщился, но вина не потребовал, лишь крикнул:

— И накрой на стол! Я голоден как волк!

Хозяин мелочиться не стал и приволок с ледника сразу три кувшина, а походивший на него как две капли воды паренек выставил перед нами два блюда с копченым и вяленым мясом, сырной нарезкой и набором колбас. Из предложенных горячих блюд мы выбрали чесночный суп, жареные колбаски, запеченные в меду свиные ребра и рульку.

— Угорь и Типун? — спросил Ганс Рикель, наполняя свою кружку.

— Едва ли на небесах, — проворчал я, следуя его примеру.

— И давно?

— Прошлая осень не задалась.

Мы выпили, и холодное, чуть горьковатое пиво освежило, как может прогнать навеянную жарой усталость лишь пиво да легкое фруктовое вино со льдом. Начали разбирать с тарелок копченый сыр, и я спросил:

— А у вас как дела?

Ганс рассмеялся:

— Для ландскнехта пара лет — это как целая жизнь для кмета. Пусть после Лавары нас столь сильно уже не трепали, но во всей батарее с того времени остались только я да Ловик. Вот уж действительно живучий сукин сын! Прошлым летом словил пулю под Клианом, но выкарабкался.

Я наморщил лоб:

— А что там было — под Клианом? Не слышал.

Фейерверкер только рукой махнул:

— Обычная крысиная возня. Один князек вознамерился перекрыть выезд соседям на Староимперский тракт, нас подрядили надавать ему по рукам. И все бы ничего, но оцепление недоглядело, и во фланг батареи вышли егеря. Вот уж действительно было жарко! Хлебнули лиха, почти как тогда под Солено!

Мы еще выпили, а тут принесли жареные колбаски, и стало не до разговоров. Разве что Ганс Рикель поднял кружку и произнес наш старый тост:

— Чтоб Тибальту пусто будет!

— Давно уже пусто, — хмыкнул Микаэль и помрачнел, уставился на крыши домов.

Впрочем, почти сразу хандра оставила бретера, чему в немалой степени поспособствовал опустошенный кувшин. Да и мы с Гансом от маэстро не отставали, благо пиво оказалось очень легким и почти не пьянило. Почти — да…

За столом в итоге засиделись до самого вечера, поэтому набрались если и не до положения риз, то все же изрядно. Когда начали собираться, фейерверкер вознамерился оплатить счет, но я ему этого не позволил и бросил на стол монету в половину талера.

— Вижу, магистры-расследующие неплохо зарабатывают, — отметил Ганс.

Я рассмеялся:

— Дружище, в Фирлане вывели породу собак, которые бегают в колесе и вращают над огнем туши, дабы те равномерно прожаривались со всех сторон. Вот так и я — бегу изо всех сил, жаркое достается кому-то другому. Но иногда случаются и удачные дни…

— Эх, — вздохнул фейерверкер. — Все так, Филипп. Все так. Но знаешь — если дело выгорит, то я вырвусь из этого проклятого круга, выйду в отставку и куплю виноградник на берегу моря…

— Верная цель! — одобрительно кивнул маэстро Салазар. — Подыщешь веселую вдовушку…

— Ха! — подбоченился Ганс Рикель. — Я вполне еще способен и девицу в пот вогнать!

— Седина в бороду, бес в ребро! — с неодобрением высказался Микаэль и выразительно посмотрел на меня. — Поверь, Ганс, от молоденьких девиц одни только сплошные проблемы!

Мы спустились с пригорка к Староимперскому тракту, и фейерверкер Сизых псов спросил:

— Надеюсь, не отвлек вас от серьезных дел?

Маэстро Салазар фыркнул, я покачал головой:

— Нет, Ганс, не отвлек. Мы… Я собирался посетить монастырь Поступи Пророка и прикоснуться к древу, под которым тот некогда сидел.

— Ты просто спас наше время, — без промедления вставил Микаэль и задумчиво покрутил черный ус. — Знаешь, Филипп… Думаю, еще слишком рано ложиться спать. Душа поет и требует праздника! Ты иди, а я немного задержусь.

— Боюсь, не смогу составить тебе компанию, — сразу предупредил бретера Ганс Рикель. — Служба, знаешь ли.

— Предпочитаю напиваться в одиночестве, — честно признался маэстро Салазар. — Филипп, не теряй! Только дверь закрой так, чтобы я смог ее отпереть.

Мы попрощались и разошлись в разные стороны; я направился к реке, намереваясь нанять там лодку и уплыть на Северную набережную, а Микаэль пока еще в компании фейерверкера двинулся обратно к площади Святого Марка.

Серая стена монастыря подходила вплотную к тракту, тротуара с той стороны не было, а на проезжую часть, где катили кареты и сновали верховые, пешеходы выходить не рисковали, поэтому то и дело приходилось проталкиваться через попадавшиеся навстречу компании. Дневная жара спала, и горожане высыпали на улицы, спеша завершить дела до наступления темноты.

Ворота монастыря оставались открытыми, но я прошел мимо, даже не замедлив шаг. И вечерняя служба не скоро начнется, и голова после возлияний тяжелая. Поручением кардинала Рогана займусь уже завтра. Все завтра…

До таверны добрался без приключений, а там в общий зал проходить не стал и сразу поднялся к себе по рассохшейся лестнице черного хода. Заниматься с волшебной палочкой не было никакого желания, поэтому кинул камзол на сундук и завалился на кровать, не забыв достать перед тем из саквояжа пару заряженных пистолей. В распахнутое окно с реки дул свежий ветерок, и очень скоро начали слипаться глаза, из полудремы вырвал скрип ступеней. Кто-то поднимался на верхний этаж.

Я потянулся за оружием, но это пожаловала Марта.

— Запри дверь, — попросил я, уселся на кровати и принялся стягивать сорочку.

Ведьма быстро скинула одежду на пол и первой забралась под легкую льняную простыню, я присоединился к ней, обнял и закрыл глаза, но уснуть не дала возня девчонки.

— Устала — просто сил нет, — зевнула она, устраиваясь поудобней. — Сломанную кисть портовому грузчику сращивала.

— Докеру, — поправил я, но сразу встрепенулся: — Подожди, что ты сделала?

— Кисть срастила. Ему ящиком каким-то раздробило, пришлось осколки в единое целое собирать.

Я шумно выдохнул:

— Предполагалось, что ты подтянешь знания в строении человеческого тела, а не станешь браться за такие сложные случаи. Ты просто не готова!

Марта поджала и без того тонкие губы, но тут же расслабилась и пробежалась тоненькими пальчиками по моей груди.

— У Эстебана есть скелет, представляешь? Я теперь имею представление обо всех костях, поэтому и смогла собрать осколки.

Я тягостно вздохнул. Меня нисколько не волновало, что у лекаря с частной практикой хранится человеческий скелет, разозлило его неуместное желание привлечь к исцелению пациентов Марту. Без патента девчонка не имела права задействовать тайное искусство, а ее бумаги могли пройти обычную проверку, но никак не ввести в заблуждение моих коллег в случае открытия официального следствия. А его непременно откроют, если ведьма ошибется и один из пациентов Эстебана отправится на кладбище. Совсем не факт, что лекарь сможет — или пожелает! — откупится от родственников, дабы те не подавали жалобу.

— Ну что ты хмуришься? — спросила ведьма. — Перестань! Когда ты хмуришься, у тебя сразу шрамы становится видно…

Я против воли улыбнулся, взъерошил серебристо-белые волосы, успевшие со времен Регенмара изрядно отрасти, и шепнул Марте на ухо:

— Спи! Как говорят кметы, утро вечера мудренее…

Но с Эстебаном стоило поговорить. Без этого точно не обойтись, а то как бы вслед за ведьмой не угодить под следствие самому…