-Милиция! – Кричит Альбина и в три шага подбирается к преступнику, посмевшему попрать самое важное, что было всегда доступно рабочим и крестьянам. Самое-самое главное – возможность голосовать и самим выбирать свою судьбу!

Конечно, выбирать можно было либо правильно, либо расстрел, но то давно было, время тяжёлое, а так и правильно оно. А потом уже всё наладилось – можно было выбрать либо из партии хорошего человека или из партии другого хорошего человека. Потому что если в партии не состоит – какой он тогда человек? Паразит и вредитель он, а не человек. А теперь и партии нет…

-Милиция! – Вновь кричит Альбина, ухватив мужчину за рукав. Высокий, крепкий, вырваться норовит, но не тут-то было! Крепкие у неё руки теперь.

На милицию она смотрит – а те отвернулись, как будто не услышали.

-Милииииция!!! – Взревела она, да так, что пойманный нарушитель за сердце схватился, а оба милиционера обернулись, на месте подпрыгнув. – Вот! Поймала! Вредитель поганый! Трижды голосовал контра поганая! Арестовывайте гниду эту!

Стоят, на неё удивлённо смотрят. А вредитель этот, развернулся, ухнул, да как даст ей в живот кулаком! Дыхание спёрло, пополам она согнулась, сейчас так больно будет…, не больно почти. И дыхание уже восстановилось – чудеса прям какие-то…

-Гражданочка, с нами пройдёмте. – Слышно сверху. Альбина выпрямилась, юбку оправила, на милиционеров смотрит. – Давайте только без истерик.

-Вон он убегает. – Она показала рукой на дверь, куда как раз и убегал ударивший её человек.

-Вы добровольно с нами в отдел пойдёте или нам силу применить?

-Вы ополоумели? За что? – Воскликнула она.

-Как за что? – Милиционер удивлённо брови вскинул. – Так вы же тут драку устроили. Мы всё видели своими глазами. Так что давайте без истерик, сейчас оформим…

-Ах, ты ж полицай. – Качая головой, говорит она…, как-то странно сейчас в душе и перед глазами, словно вот пятнышки разноцветные и всё расплывается. Чего это с ней?

-Так, короче. – Милиционер схватил её за руку и с хищной улыбкой сильно сжал пальцы так, что бы остался синяк, что бы было больно…, как тогда, в том проклятом селе, где они не нашли ни одного человека. Не нашли, потому что они были чуть дальше. И они и полицаи.

Не заметили они их сразу. Ждали полицаи проклятые. И шага сделать не успели, как воздух наполнился треском винтовок. Тогда все погибли, не успели ничего поделать, за несколько секунд, прежде чем успели за оружие взяться, пол отряда полегло. Пару минут бой длился, почти все они там остались, на земле лежать, истекая кровью. В живых остались лишь она, да Вася с Тракториной.

Схватил её тогда за руку, усатый полицай, с нашивками немецкими по всей своей поганой одежде, сжимал пальцы так, что б она кричала от боли. Он всё заставлял смотреть, как другие фашистские отродья, несчастную Тракторину, прямо на нём, на том холме из сырой, вязкой земли из которого, всё ещё сочилась кровь. Там, под тем холмом, они и были, все до единого - дети, старики, все…

Второй отряд догнал их, но было поздно – кровь Тракторины смешалась с кровью других.

Этот, тащит её куда-то, а вокруг всё плывёт – похож он на того полицая, прям одно лицо…, и форма, форма у него, как у полицаев, вон и руны видно, и крест на воротнике…, так это же он и есть!

Это та самая поганая тварь, что людей в земле закопала, что Тракторину со свету извела!

Альбина услышала жуткий скрежет - очень близко, буквально прямо над ухом. Мир стал похож на мешанину красок и теней, полицай с усами, что за руку её тащит, то вон форме немецкой, то в окровавленном ватнике Тракторины, то в форме милицейской - и повсюду алый, яркий алый туман, этакое кровавое облако…, оно словно старается забрать её, втянуть в себя и поглотить.

А из этого облака, проступает его лицо – мерзкая рожа полицая, что заставлял её смотреть на то, что делали с бедняжкой Тракториной, смотреть на холм, сочившийся кровью. А за спиной, лежали тела ребят, с которыми она провела многие месяца в борьбе, против захватчиков, фашистов, идущих по советской земле, словно пожирающая всё и вся, проклятая саранча. Он крепко сжимал её предплечье и скалил свою пасть в мерзкой ухмылке, словно знал, что ему всё сойдёт с рук…

Нет! Нет, Альбина! Это не бывать! Им не спастись – ни одна фашистская тварь не уйдёт от заслуженной кары, от гнева Красной армии и товарища Сталина!

Альбина с рыком отбросила полицая-милиционера и, раскинув руки в стороны, издала свирепый, яростный рёв, задрав лицо к хмурым небесам – тогда небо тоже было хмурым, похожим на расплавленный свинец. Низкое, тяжёлое, полное серой печали, небо…, вредитель – ему не уйти!

Она видела, куда он побежал, а она могла бегать так быстро, как никто другой.

Юбка с треском порвалась до самого пояса. На миг, в разуме прояснилось, она увидела улицу, испуганные лица людей, машины, едущие по улице, а затем, всё снова смешалось – просёлочная дорога по ней сбежал усатый полицай. Один, он один сумел уйти. Скрылся тварь в лесу. Так найти его и не смогли, решили, а скорее просто понадеялись, что сам в лесу с голоду сдохнет. Но теперь!

Теперь ему не спастись.

Альбина проскочила поворот, увидела синюю куртку, мелькнувшую в крошечном леске между коробок многоэтажных зданий. И ринулась туда – вот он! За бельевой верёвкой…, хорошая, крепкая верёвка. Такие верёвки нужны, их всегда нужно держать под рукой.

Она прыгнула ему на спину. Он рухнул лицом в землю, но подняться не сумел – ухватив беглого полицая за плечи, Альбина грохнула его лицом оземь.

-Аааа… - Стонет он, хлюпая кровью в разбитом носу.

-Зачем? Зачем ты это сделал тварь? – Шипит она ему в ухо.

-Мне приказали! Приказали, я только приказ выполнял!!!

-Приказ? Ты выполнял сука нацистская приказ? Зачем???

Она поступила с ним так же, как он поступил с ней, в том далёком, сорок втором году – её пальцы сжались на предплечье и раздавили плоть. С хрустом, сломалась кость.

-Аааааа…, - вой полицая был долгим - таким долгим, таким ласкающим слух. – Не надо! Хватит…, заплатили мне…, и приказали…, и заплатили…, не надо больше…, не надо…

-А они, те, кого ты зарыл в земле, тоже говорили не надо? – Прошипела она ему в ухо, но ответа ждать не стала – всё понятно и так. В этот раз он не сбежал. В этот раз, она была быстрее.

Жгут бельевой верёвки обернулся вокруг его шеи дважды. Узел затянулся так, что он мог лишь громко хрипеть. Второй конец верёвки взлетел на высокую ветку и с тихим шелестом, верёвка начала двигаться вверх. С улыбкой на губах, Альбина тянула её медленно, что бы он прочувствовал, что бы умер медленно, что бы он познал хотя бы часть того ужаса, что пережили они, несчастные советские люди расстрелянные и закопанные в общей могиле. Она старалась видеть его лицо, видеть каждую гримасу, каждое движение его испуганных глаз.

-Вот так сука, бойся тварь нацистская, бойся. Скоро ты сдохнешь, мразь, сдохнешь!

Он долго не хотел умирать – полицаи всегда были живучими. А этот, мало того, что долго не умирал, так ещё и странный какой-то оказался – зачем-то, стал меняться в цвете. Почему-то, исчезли лацканы, руны, потом крест на воротнике, а там и цвет одежды стал другим…

Бечёвка выскользнула из её рук. Труп, с выпученными глазами и распухшим языком, свалился на землю, распластался тряпичной куклой, на сочной зелёной траве.

Широко открытыми глазами она смотрела на него.

Это не полицай. И не мог им быть – тому усатому уроду, сейчас лет сто, если вообще дожил.

-Что ж я натворила-то? – Опускаясь на колени подле мертвеца, произнесла Альбина.

Прохладный ветер трепал волосы и обрывки её длинной юбки, оголяя длинные, стройные ноги.

Рядом лежал мертвец, который пострадал, лишь за то, что оказался сегодня не на том избирательном участке. Просто человек…, нет.

Альбина медленно покачала головой, не человек - вредитель. Коллаборационист, продавший идеи Революции, за жалкие капиталистические бумажки, продавший свой народ, продавший рабоче-крестьянскую партию, словно булку хлеба на базаре. Он должен был сдохнуть…, но не так. Он должен был ехать на Колыму, валить лес, копать уголь, сдохнуть, искупая своё предательство и внося свой вклад в дело социалистической революции…, которой так и не случилось. И нет больше тех, кому была бы нужна, эта самая революция…

Альбины вдруг поняла, что ей понравилось.

Это случалось и раньше. Вредители, полицаи, фашисты, даже один эсэсовец – но там было скучно, в кустах сидел, из винтовки три выстрела и всё, даже не увидела ничего. Просто затих, а пришла, уже холодный – скорее она разочаровалась тогда, чем испытала удовлетворение.

Контра и прочая империалистическая падаль, должна умирать не так. Она должна видеть, как в их поганых антинародных глазах угасает последняя искра жизни, как они корчатся в муках. Она должна чувствовать, как их ядовитая кровь течёт по её рукам, каплями падает на её губы, живительным потоком течёт в желудок и расходится по венам и…

-Да уж. Пиздец. – Сказал кто-то за спиной и Альбина, мгновенно ускорившись, прыгнула вверх и, развернувшись в воздухе, ударила кулаком. Тот, кто стоял за спиной, отшатнулся и отпрянул, выставив руки. – Стой бля! Свои! Во! – Он ощерился и со скрежетом, из его рта вылезли клыки. – Фо, фидала? Сфой я, я это…, ща… - Он прикрыл глаза, клыки стали заходить обратно в челюсть. Альбина оглянулась, воспользовавшись заминкой – мир вокруг замер, всё словно остановилось. Да, этот человек…, в форме милиционера, почему-то, точно вампир. Как она. Или это она как он? Чёрт их разберёт этих гномов и всяких там других вымышленных существ.

-Мент я. – Сказал милиционер.

-Да я вижу. – Хмыкнув, произнесла Альбина.

-Ну, так-то я Витя, просто меня все Ментом зовут. Ну, наши.

-Понятно. – Она обернулась, на труп глянула. Покраснев отчего-то, обратно повернулась. – Я это…, я не хотела. Само как-то получилось. Я… - В животе вдруг заурчало протяжно и она, выпучив глаза, схватилась рукой за живот. – Ой! Чего это?

-Без паники! Нам как звякнули, я на форсаж и сюда. Сонька сказала следить, мало ли. Вот как чувствовала походу. Это у тебя Альбина, ну, херово тебе, это от истощения. У меня вот с собой на всякий пожарный на работе лежит всегда. Чтоб никого ненароком не сожрать. – Он достал из кармана форменной куртки пакет с тёмной жидкостью и бросил ей, Альбина поймала его на лету и тут же впилась зубами в пластик – не думая, просто инстинктивно. Клыки пробили пластик, в рот полилась ароматная, сладкая и одновременно солоноватая, невероятно вкусная, но холодная, жидкость. – Ты поешь, тебе надо. Мы если ускоряемся, мы устаём быстрее. А на адреналине, особенно по первости, так полный атас. Чуть разбежишься и всё, сразу опять жрать охота. Ну, а ещё может у тебя как-то иначе. У нас у всех ведь, что-то своё.

Она пила кровь и смотрела на него – высокий, стройный. Даже красивый. Почти настоящий милиционер. Вряд ли он комсомолец, вряд ли даже в партии состоит…, Альбина зажмурила глаза, сосредоточившись на еде. Партия, комсомольцы…, что-то не так с ней. Что-то сильно не так.

-У меня по первости крыша ехала.

-Фравда?

-Угу. – Кивает Витя. – На добрые дела тянуло што пиздец. Даже взятки брать перестал. Ну, и потом не брал, но там уже осознанно, а тогда прям, как будто совесть взыграла. Не брал и пиздец, людей отпускал, жуликов ловил – в общем, по полной еба…

-Ты хороший. – Произнесла она, сглотнув кровь, и вновь впилась в пакет.

-Да? – Не договорив, брови немного удивлённо приподнял Витя. Потом кивнул, китель свой поправил. – Не? А чё не? Я хороший. Бля буду, век воли не видать. В смысле, я это, совсем хороший.

-Ты забавный. – И снова в пакет впилась, но там уже почти ничего и нет.

-Да я вообще, знаешь, такой. Ну…, в общем, Альбин, валить бы нам надо. Я на ускорении тоже долго не могу, надо нам отсюда дёрнуть, ты потом домой иди, а я его типа случайно потом найду.

Альбина, сжав опустошённый пакет в одной руке, улыбнулась ему, потом покраснела и, потянув кусок юбки, стала вытирать с лица кровь из пакета. Вытирает, а тут вниз-то смотрит, а там!

Трусы видно.

-Ой! – Мгновенно покраснев до корней волос, остатками юбки и двумя руками всё это самое прикрывая, Альбина поспешно отступила назад. – Витя, ты это…, спасибо. Я потом, ну, встретимся.

И бегом, да кустами, дабы лишний раз не светить тем, чем светить комсомольцам не положено.

-Какая… - Пробормотал Витя, провожая её долгим взглядом.

Вскоре он вышел из ускорения вампирского, мир вокруг ожил, всё стало обычным.

Он подошёл к телу, пережившему долгий и мучительный процесс удушения.

-Самоубийство. Сто пудов. – Постановил он и пошёл мимо, дабы потом вернуться и найти несчастного висельника, не пойми почему, решившего свести счёты с жизнью.

30.

С самого утра всё шло обычно, как на всех предыдущих выборах, даже чем-то напоминало старые, советские времена, которые ещё помнили члены избирательной комиссии – не все конечно, давно ведь это было. Уж сколько лет прошло. Да и молодых учителей нынче не так много. А тут, всё-таки, демократические, очень честные, предельно открытые, настоящие выборы с очень разными кандидатами – кто ж молодых, да безусых юных учителей пустит на этот праздник народной воли? Как-никак, а деньги хорошие. Молодые не заслужили ещё. Вот, постарше станут, обзаведутся сединой и уваженьем старших коллег, тогда уже и за выборами приглядывать, демократию познавать значит, воочию, а пока – сидеть им и помалкивать. В конце концов, у них зарплата есть, молодость есть, всё есть. А пожилым коллегам сложнее. У них зарплата, конечно, тоже есть, но и трат у них больше – лекарства там, всё такое. Поэтому, демократию осуществлять, молодых сегодня не пустили. В избирательной комиссии только лучшие из лучших, старейшие из уважаемых.

-Валерий Анатольевич, - тихо говорит самый молодой из них, лишь с парой седых прядей в волосах. Наклонился, да шёпотом, да вздрагивает и оглядывается по сторонам, словно что-то украл, вот совсем молодёжь нынче никакая. – А, правда, что за вбросы посадить могут?