Тут в зале этом актовом, сегодня, в этот великий день – просто тьма тьмущая всяческих патриотов! Но не настоящих, конечно же, не с Кембриджу, не с Гарварду – поговаривают, там ещё лучше патриотизм воспитывается, а патриотов простых, самопальных, доморощенных как говорится.

Вон и тётя Клава в бигудях сидит – заведующая она. За урнами следит, дабы чего такого не приключилось. А вон, с лицом красным, дядя Вася, трудовик, немножко пахнет он сегодня, впрочем, как и вчера и позавчера, а было дело, вот неделю назад буквально, лежал он и не пах вообще – в канавке просто уснул, а там мокро было, глубоко, пахнуть оттуда трудновато.

Вооот! А ещё вон, сидит молодая, но подающая надежды учительница Настасья, по настоянию самого аж директора, получившая и зарплату полную и премии разные, это да…, а вот рядом с ней сидит, видимо, новенькая. В юбочке синей, блузочке чёрно-фиолетово-зелёной, с волосами рыже-салатовыми. Смотрит мрачно она окрест себя и телефон у уха держит. Косятся на неё остальные, понять не могут, чего это, кто это, зачем вообще пришла? Но ничего не поделаешь – директор её привёл, сюда посадил, сказал всем «цыц!» и бледный весь обратно куда-то ушёл.

Шушукается народ, да на урны избирательные поглядывать не забывает – а то мало ли? Вдруг, какой негодяй листов лишних накидает, законы всякие нарушит? Вот, смотреть надо, это вам не в тапки, как говорится, того, этого. Это вот, работа, очень избирательная и важная прям сильно.

Опустила девушка телефон, хмуро смотрит в стол.

-Вася, - вдруг оживляется Клава, прежде зорко осмотрев актовый зал, с утра пустой абсолютно, а оно и понятно – важнейший день в жизни города. Последний шанс всё изменить – выходной объявили, считай везде, день это важный и знаменательный, для всех почти что. Так что народ уж давно отмечает, конечно те, кому не на работу. Работящий тут народ, очень трудолюбивый – ну так! Недаром ведь в народе говорят, что в революцию, в году далёком, именно в Ленске, был сделан первый выстрел в лоб…, то есть, был первым поднят флаг краснознамённый, конечно же, флаг. Никто никого не стрелял. Работящий в Ленске народ, до работы охоч, а вот это их всё бузотёрство, это всё от нечистого и Ленску чуждо пречуждо.

-Вася! – Рявкнула Клава.

-А!? Что? Кого? – Встрепенулся Вася, мгновенно перестав тихонько похрапывать. Бывает с ним, как вот заработается, так и похрапывает. Что-то врождённое, ни один врач помочь ничем не может.

-Дверь закрой дубина! На пять минут. – Клава подмигнула заговорщицки. – Пора!

Встрепенулись тут все, оглядываются, глазами блестят, охают, ахают, Настасья подскочила, до камеры бежит, дабы прикрыть её на мгновенье краткое, своей чудесной красивой ладошкой. К двери уж бежит Василий, дабы закрыть её ненадолго. И Клава, заведующая, деловито листочки избирательные из сумочки достаёт, да аж пачку целую, и вот она встаёт, да на новенькую строго глянув, и говорит ей женщина та мудрая.

-Ты посиди пока. Так надо.

-Чего надо? – Бурчит девушка, голову поднимая. На Клаву смотрит, на бумаги смотрит.

-А то надо. – Клава бумаги подняла, в стопочку поудобнее уложила. – То от Горано наказ.

Клава поднялась, из-за стола вышла, к урнам идёт.

-Э! – Слышится крик позади. – Слышь блять! Куда ты лыжи навострила пизда старая?

Клава, оторопев весьма, едва бюллетени не уронив, да рот открыв, к возвышению актового зала, что иногда зовут то подиум, то трибуна, обратно повернулась и стоит, смотрит.

-Хули вылупилась? Что за бумаги? – Молчит Клава, ни сказать, ни двинуться не может, да и у остальных челюсти по отвисали – чего молодая себе позволяет?! На саму Клаву! Её же даже директор боится! А эта, прости господи, какая-то и вот так? Директор ее, видите ли, привёл! Видите ли, дружна она, видимо, с директором весьма, но вот что б вот такое, да на саму Клаву, заведующую этого вот всего святая святых, что образование раздает, кому попало каждый день?

Молодая хамка ругнулась невнятно, поднялась с места своего, с трибуны спрыгнула, к Клаве подошла, листочек один из стопки берёт, читает.

-Да как ты смеешь?! – Вдруг взвыла Клава – пришла в себя, наконец, эта мудрая, пожилая, хорошо воспитанная женщина. – Ты чего ж думаешь блядина, директорскай хуй сосёшь всё можно? Да я таких блядищь как ты, да я тебя, да ах ты паскуда! Со свету сживу! Да я…

Договорить не успела Клава – не глядя, руку протянула молодая эта и как рванёт за волосы, да как даст ей в нос и прям коленкой! Клава упала без чувств, да прям на пол, зала актового.

-Ты чего творишь сволочь!? – Возопил мужчина тут единственный, трудовой человек Вася, от которого почти не пахло, но с собой было. Крикнул, значит, из-за пазухи достал он, хлебнул, для позитиву значит и вперёд! На защиту, чести значит, пожилого мудрого человека.

-Слышь, я те отвечаю – убью ведь на хуй. – Говорит эта молодая, повернув голову к Васе, а тот ухмыляется грозно – эко видано, да что б такая пигалица, да богатыря русского, да ещё и воды живой отведавшего буквально только что? Нелепица ведь сущая!

И ринулся Василий и ручищу потянул он вперёд, да уж ручища, так ручища! Ведь Василий ведь, метра этак два, а то и поболее будет, огромен он весь – настоящий богатырь!

Развернулась девица та странная, ладошку выпрямила и в грудь его толкнула.

Булькнув что-то, Вася подлетел вверх от силы неведомой и улетел в двери, которые, благополучно и пробил насквозь, по коридору метра два пролетел, с лестницы скатился и всё, невидно куда он там, может в туалет пошёл, а то и водицы попить обычной, мёртвой, что из под крану льётся…

-Ты, - ткнув пальцем в женщину пожилую, да в очках больших, что всё время молчала и никого не трогала. – Пидора этого проверь. Если сдох – хуй с ним, мне скажи, я его пока в кладовку унесу.

-Бббб… - Говорит женщина та, да руками дрожащими, всё очки поправляет.

-Чё тупишь? – Рычит девушка разноцветная от одежды своей вся. – По ебалу хочешь или чё?

Взвизгнув громко, от испугу видимо, убежала женщина прочь, да через двери разбитые.

-Ты, как тебя там?

-Наст-тасья…

-Ваще похуй. Эту пизду поднимая обратно, вон, за занавеску там гденить сбрось. Очнётся, обратно посадим. Будет отсвечивать, я ей опять уебу. Понятно?

Настасья кивает головой активно и к Клаве бежит поспешно. А тут!

-Что тут случилось? - Рычит кто-то от дверей разбитых.

-Она! – Взвыл богатырь русский, живой воды отпив ещё немного и о стену рукой держась. В девушку пальцем он ткнул и от ненависти весь перекосился.

-Она. – Пискнула девушка в очках.

-Так-так. Буяним, значит? – Ухмыльнулся гражданин в форме нехорошей. Ухмыльнулся и второй, что с ним был в форме такой же, да вот пузом поменьше будет – видать, звание у него тоже поменьше.

-Пиздуй на хуй отсюда мусор штопанный. – Не громко сказала девушка, уже за столом, с трибуны, да слух хороший был у богатыря этого русского, национальности, судя по глазам, не совсем русской, вот он и услышал и побагровел весь. Глаза у него совсем щелками стали, злоба в них горит, идёт он шумно прямо к ней, к трибуне прям, дабы с девушкой этой, что-то нехорошее сделать.

-С нами пойдёшь. – Рыкнул мужчина этот статный, хотя и с пузом, но так бывает – от погон многое зависит. Чем погоны крупнее, тем статности больше в фигуре мужской.

-Слушай, мент, тебе чё надо? – Девушка говорит, да попутно листочки, что у Клавы отобрала, из стопки берёт, смотрит на них, обратно на стол ложит. Головой качает. – Пиздец блять. Все за эту бабу подписаны. Чё ваще за пизда, откуда выпала? И этот за неё, охуеть ваще…

-Ты чё тупая? Встала блять и пошла сука нах!!!

Девушка медленно подняла взгляд. Наклонила голову. Над ней лицо широкое, да злое всё нависло, и глаза яростью горят, а то и не ярость даже – то жажда свершать поступки правоохранительные!

-Она тётю Клаву покалечила! – Пискнули откуда-то из-за занавески, что у трибуны слева.

Девушка голову повернула, на стул откинулась, а там из-за занавески Настасья выглядывает.

-Как тебя, Настя, да?

-Наста…

-Пиздец тебе Настя.

Настасья пискнула негромко и вся за занавеской и спряталась. А тут правоохранительное желание жуткое возобладало у человека одного и как он её хвать, ручищей своей, да прямо и за волосы!

-Вот ты попал. – Как-то странно холодно, говорит девушка и медленно встаёт она, а глазищи у неё, красным светются и губы оттопырились зачем-то и глаза сузились так злобно.

Потянул он, значит, за волосы её к себе, дабы утащить с собой, в логово своё правоохранительное.

Тянет-потянет! Тянет, в общем, не тянется нифига.

-Руки вверх! За голову! – Визжит второй правоохранительный человек, пытаясь расстегнуть кобуру, с оружием государственным. Да на товарища своего всё смотрит, а тот на него в ответ не смотрит, на полу лежит, челюсть набок, глаза вращаются, уши шевелются, пузо колышется – ой, ужас просто смотреть нельзя совсем…

-Слышь, чушок, я кун-фу знаю. Смотри сюда. – Хищно скалится девушка, да прям к нему подошла, да руку вверх подняла, да ладонь расправила и как даст ладонью ему по лбу!

А чего там ладонью? Да пигалица такая. Як жеж вот как комарик покусал, ага...

Но, почему-то, мужчина правоохранительный весьма, очень как-то резко, взял и упал. И лежит значит, не шевелится. А девушка голову повернула, на Васю смотрит.

-Н-не б-бейте, п-пожалуйста… - Говорит, значит, Вася, но так по-мужски говорит, смело очень, даже почти что яростно, а что там писк чуть-чуть, так-то зал тут такой, акустика плохая.

-Чё тут менты делают? – Спрашивает девушка эта странная.

-Н-не знаю. Они на в-выборы, всегда т-тут…

-Понятно, то же не знаешь нах они тут и откуда…, - на столе зазвонил телефон. – Ща, я быром. – Сказала она и вдруг исчезла. Прям как есть – пропала. А потом раз! И опять появилась, а телефон уже на столе не звенит, в руке у неё теперь звенит! Чудеса. – Алло. – Говорит девушка, телефон к уху поднимая. – В смысле ты зайти не можешь? Какие блять блудницы? Взял жопу в руки и зашёл блять в этот сраный пансионат! Понял? В смысле не понял? Ты там блять пьяный что ли? – Из трубки тут же понеслись громкие, странные звуки, не всегда на русском. Девушка прижала телефон ладонью и, хихикнув, к Васе лицом повернулась. – Гы, Умар бунтует, псина просроченная. Ему типа бухать нельзя, он на этой своей ботве шизанутый капитально. Ща проорётся, я ему распиздона вставлю. А ты Вася, короче вот чё, бери мусоров за жопу и тащи на трибуну, за занавеску, к курице той потасканной складируй. Очнутся, я с ними потрещу, всё пучком будет…

-Они нас арестуют. – Печально молвит Вася, глядя на тела бесчувственные, да в форме тела те.

-Не ссы. Не арестуют. Жить хотят – не арестуют. А не хотят – пох, я как раз жрать хочу.

-Жрать?

-Забей, малой ещё такие вещи знать…, о, Умар заткнулся. Ща. – Девушка подняла телефон к уху и снова заговорила. – Ну? Тебе особые блять инструкции или чё? Чё молчишь? – В трубке что-то проворчали, Вася не понял. – Короче Умар! Или ты идёшь туда блять и палишь, что б всё было пучком или кровь ты у меня из собак жрать будешь две недели…, не веришь? Забыл, с кем говоришь? – В трубке снова ворчание, на этот раз едва слышное и совсем не злобное. – Вот, другое дело. Молодец, знаешь, чем пятка хозяйская пахнет… - Трубка взорвалась потоком целиком из отборной брани, слов на неизвестном языке и проклятий более литературного смысла. Пожав плечами, девушка выключила телефон, убрала его в карман. К Васе опять повернулась. – Ну, что? Рёбра болят?

-Дааа…

-Мой тебе совет Вася – делай, как говорю, а то ещё и ноги чесаться начнут.

-Ноги?

-Ага. От гипса. Под гипсом ноги всегда чешутся.

Девушка повернулась спиной и двинулась к трибуне, бёдрами соблазнительно покачивая…, да вот не до тех бёдер было Васе – от гипса, значит, чесаться ноги…, не любил он гипс. Ноги свои любил, нравились они ему, а вот гипс, не очень как-то. Чего поделаешь? Власть-то, похоже, поменялась…

Укладывая милиционеров за ширмочку, Вася всё вспоминал и вспоминал – телефон, от двери до трибуны, далеко. Зал актовый, конечно, но не ахти, не особо-то он широкий в длину. Но что б вот так, мгновенно от двери до трибуны? Просто невозможно. А она вон как – в один миг.

Что ж за сила нечистая такая в девице этой-то живёт?

-Охо-хой… - Тяжко проговорил Вася, уложив второго милиционера за ширмочкой, справа от Клавы, что так и не очнулась. Но вроде дышит и на том спасибо.

Перекрестился Вася и сел на стул свой, да подальше от девицы странной.

28.

В помещении не сильно пустом, есть столик. За ним сидят аж четыре человека.

Сидят они и смотрят. Смотреть им должно прямо вперёд, туда, где урны стоят – целых две урны, блестящие, новенькие, с иголочки. А ещё должно им смотреть вниз, на стол, где бумажки лежат, куда человек бородатый, только что положил свой паспорт. Один из них туда и смотрит, в паспорт и в бумажку что-то пишет. Но и он – косится. Смотрят они все трое, на четвёртого, что за столом сидит.

А ещё, сидят тут за столом другим, за столом маленьким, да в уголке дальнем, два человека полу разного, в форме одинаковой. Им смотреть должно налево туда, где урны стоят, куда люди бумажку кидают использованную, грифелем ручки их шариковой. Но и они смотрят совсем не туда. На четвёртого за столом, смотрят они.

Мужчина бородатый, что голосовать пришёл, смотреть никуда не должен – куда хочет, пусть туда и смотрит, его дела его желание, но и он пялится на этого четвёртого человека.

А этот четвёртый, ни на кого внимания не обращает. Задумчиво хмуря брови седые, приглаживает он усы седые, смотрит в книжечку красивую, маленькую такую, с изумрудной обивкой бархатной и буквами чудными, коими вся она испещрена. Да так красиво это сделано! Любо-дорого смотреть.

Человек этот, пришёл минуты три назад. Вошёл сюда, к столу подошёл.

-Ваш паспорт. – Сказал ему председатель, безбородый и молодой.