Медведя разделали на месте. Воины Акаитчо взялись за него, едва молодой вождь пригласил нас вместе отправиться в их селение. Вскоре ещё тёплое мясо парило на морозе, снег вокруг покрылся пятнами, а двое молодых заспорили, кому снимать шкуру. Акаитчо оборвал спор всего одним словом. Дарья переводить не стала, по их лицам и так было всё ясно.

— Зверь твой, — сказала она мне. — Ты его убил. Шкура твоя, мясо твоё. Они ждут, что скажешь.

Мясо я отдал людям вождя, шкуру — его семье. Себе назначил лишь один коготь, самый большой. Акаитчо выслушал перевод, после чего быстро и недовольно заговорил.

— Говорит, шкура дорогая. Ещё говорит, ты его спас, а ничего не берёшь. Так не бывает!

— Переведи: медведь пришёл за ним, значит, и шкура его.

Она перевела. Акаитчо помолчал и, недовольно скривившись, кивнул. Понял, что останется должен.

Покончив с разделкой, выступили к их селению.

Промышленные шли с мрачными лицами: час назад эти люди целились в них с горы, теперь несли их поклажу и смеялись. По дороге Дарья натаскивала меня, как приказчик барина перед торгом.

— Про медь не спрашивай! Совсем не спрашивай, понял? — она подумала ещё немного. — И про засаду не вспоминай. Ни ты, ни твои люди. Её не было!

— Как это не было?

— Так. Не было — и всё! Он так расскажет.

— Соврет, что ли?

Дарья дипломатично хмыкнула

— Акаитчо — это «Большие Ноги». Имя такое!

— Хромой, что ли?

— Нет. — Она сдвинула брови. — Большие ноги — далеко идти по снегу. Не проваливаться. Долго. Значит: выносливый. И первым видит опасность.

Так вот в чем дело! Он, оказывается, крутой воин и охотник. Выходит, для него просмотреть нападение медведя — позор и зашквар!

— Опасность он нынче увидел, только когда она его с горы спустила.

— Про это ему не говори, обида будет. У нас все имена переводятся. Товаром по реке занимается — Большой Бобёр. Медь — Седая Выдра, тётка Акаитчо, старшая в роду. С другой рекой торг — Хитрый Лис. Акаитчо — война!

— А главный кто?

— Когда война — Акаитчо. Когда товар — Бобёр. Когда медь — Выдра. — Дарья пожала плечами. — Когда спорят — никто.

Надо же! Нормальный такой совет директоров, разница только в том, что протоколов тут не ведут и ножами сами, если что, действуют, а не киллеров нанимают.

Поселение стояло в излучине, под прикрытием скального выступа: два десятка жилищ, крытых дёрном и наполовину зарытых в землю, дымы, вешала с сушёной рыбой, поленницы в человеческий рост, нарты и, как водится, злющие собаки,. Частокола не было, да он им и не требовался: подойти можно было только по реке, а реку просматривали с выступа на версту.

Я прикинул: боеспособных мужчин — под сорок, ружей на виду — с полдюжины, и те старые. Железных изделий мало, и те, что есть, чинены-перечинены, зато меди много: кольца, подвески, пластины на груди у старших, ножи в чехлах. Передо мной народ, богатый одним металлом и голодный до другого.

Такие расклады в моей прошлой жизни приносили целые состояния.

Нас увидели саженей за двести. Заорала какая-то скво, дети посыпались за спины взрослых, мужчины похватали копья и луки, кто-то вскинул ружьё.

— Стоим, — сказал я своим. — Стволы вниз. От нарт никому не расходиться.

Тут воины Акаитчо начали кричать вразнобой, объясняя ситуацию. Он остановил их, вышел вперёд, распахнул парку, показал ушибленный бок и рассечённую бровь, махнул рукой на медвежью шкуру, которую тащили четверо, и заговорил. Речь его была долгой, Дарья переводила через фразу.

— Он встретил чужих на реке. Пришёл медведь-шатун. Медведь сбил его со склона. Чужой вождь убил медведя тремя выстрелами и отдал шкуру. Теперь чужие — гости.

Про то, что четырнадцать человек с ночи сидели над тропой, действительно не прозвучало ни звука. Вот сукины дети!

— А как же они нас с горы-то… — начал за моей спиной Прокоп.

Мезенцев всем весом наступил ему на ногу, тот охнул и замолчал.

Из толпы вышла немолодая женщина в парке с медными нашивками. В седых, забранных в косы волосах блестела медь. Ступала она вроде бы не спеша, но все почтительно расступились

— Серая Выдра! — шепнула мне жена Баженова.

Та осмотрела ушиб племянника, повернула его к свету, потрогала повреждённую бровь. Пощупала медвежью шкуру, раздвинула мех, нашла дырки от попаданий пуль и картечи и внимательно их обследовала. Потом осмотрела и меня — так же обстоятельно, как шкуру. Что-то спросила.

— Спрашивает: правда ли, ты стрелял в медведя, а не в её племянника? — перевела Дарья. — Правда ли, никто из её людей не убит? Правда ли, ты отдал шкуру и ничего не просил?

Только закончив перевод, она ответила. Седая Выдра ещё помолчала, потом сказала несколько слов — громко, для всех. Копья опустились. Женщины вернули детей на снег.

— Приняла, — с видимым облегчением произнесла Дарья. — Теперь мы гости!

Баженов тут же подсунулся к моему плечу:

— Ваше сиятельство, покуда все собрались — самое время дело объявить.

— Нет.

— Отчего же?

— Оттого, что нас сейчас примут за людей, которые пришли за платой. — Я посмотрел на Акаитчо, на его тётку, на десяток мужчин, считавших наши тюки глазами, и повысил голос: — Сегодня радуемся, что этот Акаитчо не достался медведю. Дела подождут до завтра.

Акаитчо, когда ему перевели, остался доволен. А вот мужчины, не отрывавшие глаз от наших нарт, напротив помрачнели.

Нам отвели жильё с краю и площадку под нарты. Караул я поставил свой. Порох велел держать сухим, ружья в кучу не сваливать, торговые тюки и подарочные хранить порознь. Гостевой статус — вещь хорошая, но замок на складе и охрана — надёжнее!

Подарки я раздавал сам, по росписи, которую Дарья составила ещё на Ситке.

Акаитчо получил добрый русский нож с полосой хорошей стали, кусок красного сукна, малый бочонок рома к своему столу. Но ружья ему не досталось.

— Одно ружьё, — объяснил я Дарье, — превратит остальных в просителей. Про оружие будем договариваться позже, отдельно.

Седой Выдре достался котёл, не подарочная жестянка, а тяжёлый, лужёный, с ручкой на заклёпках, а также прочное полотно, набор игл, зеркальце и мешочек засахаренной ягоды.

Подарок она проверяла строже, чем Кусков — меха: Провела пальцем по кромке котла, проверяя завальцовку, попробовала иглу на ноготь, развернула ткань и посмотрела на просвет. Но замечаний не поступило.

Жене Акаитчо, Тихой Воде, достались ткань, бусы, иглы и малое зеркало. Старшей сестре, Красной Иве, — ткань другого цвета, гребень и иглы. А младшей, Белой Куропатке, — ленты, зеркальце, бусы и сладости. Вот эта радости не сдержала.

Непременно индивидуальное! Дарья на этом настояла ещё на Ситке, и, глядя, как три женщины сличают полученные подарки, я понял всю ценность этого совета.

Большому Бобру достался хороший нож простой работы, десяток кованых гвоздей, мера ткани и позволение первым осмотреть торговый товар. Хитрому Лису — нож иного вида, иглы, тесло и ткани ровно столько же, ни на вершок меньше или больше.

Привезённый нами товар разошёлся без моего активного участия. Воины сгрудились у ружей и топоров, женщины — у котлов, игл и ткани, а дети обоих полов, хоть и не покупали сами, липли к зеркалам и пуговицам.

В это время Большой Бобёр с Хитрым Лисом стояли поодаль и считали тюки. Интересно получается, в одном небольшом селении существуют четыре разных рынка, и торговать на каждом из них надо на свой манер.

Рома я велел открыть один малый бочонок, ещё один — оставить как подарок, остальные опечатать и приставить к ним Мезенцева. Кто-то из старших попросил открыть ещё.

— Скажи ему, что это питьё для дружбы, — ответил я через Дарью. — Выпьем всё нынче — завтра дружить будет нечем.

Смеялись долго. Бочонок так и не открыли. Пунш я сварил на общем костре: ром, горячая вода, сушёные корки лимона, немного сахару и толчёная сушёная ягода. Акаитчо, увидев, как я лью в ром воду, потемнел лицом. Дарья объяснила:

— Думает, ты жадничаешь. Портишь хорошее.

— Пусть сначала отведает!

Попробовал. Потом допил кружку до дна и протянул её снова. Дико-графский пунш, пусть и в особом, горячем виде, добрался-таки до верховьев Медной. В этих местах желающих пить со льдом не сыщется.

Затем по приколу мы сварили в котле мамалыгу. Местные сперва не поняли, что это за хрень такая: вроде бы слишком густо для похлёбки, ни на что не похоже, но пахнет неплохо. А когда попробовали, начался ажиотаж.

Первыми полезли дети, за ними — молодые воины. Акаитчо потребовал добавки дважды, Седая Выдра съела немного, потом подошла к котлу и спросила через Дарью, сколько муки на него ушло. Выслушав ответ, посмотрела на меня с уважением. Большой Бобёр спросил только, долго ли хранится такая мука, и насколько дольше не портится зерно.

Пир вышел славный, хозяева выставили мясо, жир, сушёную рыбу, ягоду и коренья, мы добавили мамалыгу, пунш, сухари и сладости. Народу в барабору набилось столько, что дым не успевал уходить в отверстие под крышей, и жир шипел на углях всю ночь.

Историю с медведем Акаитчо рассказывал раза четыре. С каждым разом медведь становился крупнее, склон круче, а мой выстрел дальше. К четвёртому пересказу я бил зверя саженей с сорока, в глаз, на бегу. Но вмешиваться и поправлять я и не подумал, он на мою репутацию работает.

Дарья задумчиво сказала, глядя на нас двоих:

— Ты ему жизнь спас. Стал как брат. Да и похожи вы: оба молодые, оба вожди.

— Меня вождём никто не назначал.

— Ты людей с ружьями водишь. Товаром распоряжаешься. Сам стреляешь. За русских говоришь. Значит, вождь!

Ну, вождь так вождь. Что я, против, что ли?

Пока пировали, я хорошенько рассмотрел этих атна. Выглядели они, в общем, как все индейцы: меховая кожаная одежда, волосы с перьями. Но было одно отличие: ножи. Их здесь носили вообще все, просто у детей и женщин они были поменьше. Красно-жёлтые, явно из самородной меди, с широким лезвием, у старших — с насечкой по обуху. Красивые!

— Их соседи так и зовут, — сказал Баженов, перехватив мой взгляд. — Жёлтые ножи. По оружию прозвали.

Жёлтые ножи, надо же… У меня был приятель Богдан, массажист от Бога — руки как клещи, а спину чувствовал лучше рентгена. Половина моих проблем с поясницей в девяносто седьмом решалась им за сорок минут. В «нулевые» он переехал в Канаду, в город с дурацким названием Йеллоунайф, и оттуда изредка писал и ещё реже звонил, всё жаловался на морозы да на то, какие там клиенты жадные.

Я тогда даже не задумался, что означает название его города. Богдана давно нет. Города ещё нет. А имя уже есть — сидит вокруг меня, поглощает мамалыгу и режет мясо жёлтыми ножами. Мне сделалось не то чтобы грустно, скорее странно.

Большой Бобёр сидел среди старших торговых людей, почти не пил и трогал каждую русскую вещь, до какой мог дотянуться: проверял заклёпку, гнул гвоздь, смотрел ткань на свет. Спрашивал только про количество.

Хитрый Лис сидел сбоку, пил ещё меньше, слушал сразу три разговора и задавал Дарье короткие вопросы. Прочесть по лицу, чего он хочет, не получалось, но видно было, что смотрит он больше на Бобра, чем на нас. Эти двое друг друга явно не любили, что обещало существенно упростить мне работу.

Женщины на пиру не подавали, пили мало и молчали. Седая Выдра решала, сколько мяса взять из родового запаса, и я заметил, что Большой Бобёр иногда ждал её кивка, прежде чем сделать что-то. Именно иногда, в других случаях он действовал самостоятельно и без оглядки. Тихая Вода распоряжалась готовой едой: кому и сколько. Красная Ива пересадила двух гостей, и те послушались без возражений. Акаитчо дважды за вечер наклонялся к тётке и о чём-то спрашивал.

— Дети чьи? — спросил я Дарью.

— Матери. Род от матери идёт. — Она отпила пунша. — Сестра и тётка по матери бывают важнее жены. И медь — не Акаитчо. И не Серой Выдры. Медь — рода. Один отдать её не может.

Мужчины тут заведовали войной и громкими речами, а женщины — всем остальным, без чего громкие речи через месяц заканчиваются голодом.

Ближе к ночи, когда пошли рассказы о старых боях, кто-то произнёс имя Скаутлельта, Акаитчо сразу переменился в лице и положил ладонь на нож.

— Отца его убил Скаутлельт, — тихо сказала Дарья. — Давно. Отомстить не успел. Далеко это, и Скаутлельт был сильный.

— Скаутлельт мёртв.

— Знаю. Он тоже слышал. Только не от того, кто видел.

Я решил приберечь это до совета. Козыри в первый вечер не выкладывают, а я один сегодня уже засветил, ещё там, на склоне.

Постепенно пунш начал оказывать своё действие. Пошли индейские песни — тягучие, в два голоса, под удары ладонью по натянутой коже. Молодые пустились плясать, наши полезли повторять, и Прокоп с непривычки уселся в чей-то котёл. Хохот стоял такой, что снаружи выли собаки.

Когда пир уже был закончен и все расходились, к моему углу подошли трое скво, Тихая Вода, Красная Ива и Белая Куропатка, деловито так обсудили что-то между собой, и Белая Куропатка сказала Дарье несколько слов.

— Они говорят, ты будешь ночевать у них.

— Не понял. У кого из них?

Дарья посмотрела на меня.

— У всех. И не вздумай спорить. Тихая Вода — жена Акаитчо. Эти две — его сёстры. Откажешь одной — обидишь всех!

Вот так ни фига себе тут гостеприимство!

— Я, собственно, и не отказываю. Хоть их и многовато на меня одного.

— Ты не считай. Ты делай!

Акаитчо, поймав мой взгляд, поднял кружку и что-то одобрительно рявкнул. Ревности в нём не было ни на грош: его семья принимала названного брата, и это ему нравилось.

Ну, кто я такой, чтобы спорить?

* * *

Дипломатическая служба в очередной раз потребовала от меня полной самоотдачи. Под утро к своим я возвращался на трясущихся ногах. Если тут все племена такие гостеприимные, меня надолго не хватит…

Утром все встали с трудом. Один искал сапог, другой не помнил, где оставил пояс. Раздали по полкружки горячего пунша, добили жирным бульоном и подогрели на сковородке остатки мамалыги. Новый бочонок я открывать запретил.

— Ничего, братцы, сейчас слегка поправимся. А вообще славно погуляли: пожрали, напились, потанцевали и похоть потешили.

— Это как? — не понял Степан. — С нами же баб не было!

— Позже пришли, — сказал Прокоп в свою кружку. — Ты, Степан, к тому часу уже под нартой спал.

Степан посидел, соображая. Потом побледнел.

— Дык мне же нельзя! Я женатый!

— На Ситке ты женатый, — утешил я. — А на Медной — холостяк и завидный жених!

Все дружно заржали.

— Степка, ты откуда такой скромный взялся? — сквозь смех спросил я.

— Я, Ваше сиятельство, кузнец с Урала. Не только по железу, а и медь с бронзой тоже вырабатывал. А потом пять лет при колокольном литье в Иркутске стоял.

— Колокола? Медные, что ли? — уточнил Баженов.

— При колоколах мы медь с оловом мешали. Оно и твёрже выходит, и звонче.

Я кивнул и отложил услышанное про бронзу «на потом».

— Ладно, слушаем меня. Вчера с нами праздновали, нынче будем торговаться. Оружие при себе держим, но стволы вниз. Ничего никому не обещать, ни ножа, ни гвоздя. Ни с кем в стороне не торговать. Медных вещей руками не хватать. Говорим все через Дарью, и я тоже.

Совет собрали в большом жилище, у центрального огня. Я сел напротив Акаитчо — как напротив хозяина — и тут же получил от Дарьи под локоть.

— Не там. Выдра должна всех видеть. Бобёр — ближе к товару. Лис — сбоку. Акаитчо — со своими воинами.

Пришлось перестраиваться на ходу.

Я предложил не один договор, а несколько. Мы привозим ножи, топоры, иглы, котлы, гвозди, ткань и инструмент. Оружие тоже, но на особых условиях. Берём меха, готовую медь, проводников и корм в дорогу. Ходим одной дорогой, с Баженовым или Дарьей, в чужие места без приглашения не суёмся, укреплений не ставим, власти над рекой не объявляем и не ищем.

Большой Бобёр сразу просек выгоду и тут же захотел захапать её всю, целиком.

— Весь товар по Медной — через него. Русские с дальними семьями сами не торгуют. Цену назначают здесь. Проводников даёт он. И доля ему за то, что путь бережёт.

— А ежели не через него?

— Говорит: дальше по реке вас ограбят. Он знает, кому верить.

Классика. Человек торговал не мехом и не медью, а доступом.

Хитрый Лис задал три вопроса подряд, и все три — не мне.

— Спрашивает: придут ли русские к другой реке? Будет ли там своя цена? Кому дадут ружья?

Я ответил ровно то, что всегда в прошлой жизни: исключительных прав не получит никто, а лучшие условия достанутся тому, кто приведёт больше товара и обеспечит дорогу.

Бобёр помрачнел. Лис едва заметно кивнул. Седую Выдру цены не занимали вовсе.

— Спрашивают, сколько русских придёт в другой раз? Приведут ли воинов? Станут ли ставить дом? Кто отвечает, ежели твои люди слово нарушат?

— Караван будет не больше нынешнего. Придёт с Баженовым или Дарьей. Дома без вашего согласия не поставим. За своих отвечаю я, своей головой.

Дарья перевела и добавила от себя одну фразу, в которой я разобрал только имя. Когда Седая Выдра начала отвечать, интонация была другая, она не переговоры вела, а озвучивала условия.

Те были простыми: Один следующий караван придёт той же дорогой и в таком же количестве, с известным им проводником. В родовые места без приглашения не заходит, тогда люди Акаитчо наших не тронут. Кроме того, Большой Бобёр предупредит о нас семьи по реке Медной, а Хитрый Лис подаст весть на свою реку. На опасном участке пути Акаитчо даст двух местных проводников.

Та-а-ак. Значит, только одна ходка, потом новый совет. Получается, вместо сотрудничества на регулярной основе мне предлагают пробную сделку. М-да-с…

Седая Выдра сняла с себя плетёную перевязь с медной пластинкой — на пластинке были насечки, родовые, — и положила передо мной.

— Пусть передний в караване несёт открыто, — перевела Дарья. — Не от всех защитит. Но всякий увидит, чей это караван.

Медная пластинка. Вторая в моей здешней жизни, и обе достались мне не за деньги.

Я поблагодарил и перешёл к войне, коротко изложив своё видение ситуации по Котлеану. Он держит в плену наших людей, нападает, живёт тем, что все вокруг его боятся, и русские намерены это прекратить.

Акаитчо подобрался, как собака на след.

— Отца моего убил Скаутлельт, — переводила Дарья за ним. — Я тогда был мал. После он стал силён, и мстить я не мог.

— Скаутлельта убил я, — сказал я. — Сам. Вот из этого штуцера.

Дарья перевела. В жилище стало тихо, только огонь трещал. Акаитчо встал, обошёл огонь и встал передо мной, но сначала не находил слов. Потом всё же парочку нашёл.

— Говорит: значит, ты сделал за меня мужское дело.

Спорить я не стал, иногда лучший ответ — это молчание с приличным выражением лица. Про молодого Котлеана он рассказал сам, и, на мой взгляд, этот рассказ окупил бы наш поход, даже если б не было других результатов.

Сын занял место отца недавно, ему двадцать с небольшим. Старые воины слушают его из уважения к покойному, а не из любви к нему самому. Чтобы удержать их, ему нужна война, добыча и пленные — быстро, до весны. Первая же серьёзная неудача расколет его сторонников.

Ясная картина. Молодой директор на месте покойного основателя, и совет присматривается: достоин или надо искать ему замену?

— Значит, бить надо теперь.

Акаитчо обещал сообщать о людях Котлеана, передавать вести с торговцами, дать людей в разведку и собрать охотников, если увидит, что русские не шутят. Взамен требовал оружия или припаса, дележа добычи и возврата всех своих пленных.

Седая Выдра против мести не возразила, но не согласилась с тем, чтобы забрали всех мужчин: семьям зимой нужны охотники, а поход без ясного плана она называла глупостью Тут с ней не поспоришь.

Полного договора у нас не вышло, но я нашёл врага моего врага, канал разведданных и человека, который считает себя моим должником. К этому моменту я был доволен собой и нашим походом до неприличия. Но тут Большой Бобёр и задал свой вопрос.

— На что вам столько меди?

— Торговать. Корабли обшивать. Посуду делать. Продавать в других местах.

Дарья перевела. Ответом не удовлетворился никто. Заговорила Седая Выдра, и говорила она долго.

— Обычный торговец зимой не ходит. И с ружьями не ходит, — переводила Дарья. — Ваши корабли большие, чтобы обшить один меди много нужно. Значит, тебе не нож нужен, и не покупать медь. Тебе нужно место, где медь берут.

Индейцы помрачнели. Кажется, показывать нам свои тайные прииски у них не было ни малейшего желания.

— Места добычи мне не нужны, — сказал я. — Ни показывать, ни водить. Покупаю здесь, у тех, кто имеет право продавать. Сколько скажете!

Седая Выдра кивнула. Потом она велела принести и нож и положила его на шкуру между нами. Большой, с широким красно-жёлтым лезвием и потемневшей от старости рукоятью. Красив, зараза!

— Эта медь живая, — переводила Дарья. — Земля родила её уже готовой. Человек только форму дал. Такие куски принадлежат семьям и предкам. Не всякому позволено их ковать.

— А наша медь?

— Ваша — мёртвая! Вы её из камня варите, силы в ней нет. Мягкая. На котёл годится, на нож — нет.

Большой Бобёр немедленно вставил своё, и я даже позавидовал скорости, с какой он это сделал.

— Он говорит: раз русская медь хуже, за живую надо платить дороже. Много дороже.

Степан, сидевший у меня за плечом, наклонился и шепнул:

— Насчёт мягкой они, Ваше сиятельство, не врут. Литая медь этому ножу проиграет.

И тут меня понесло. Я потом много раз прокручивал в памяти эту минуту и всегда находил одно и то же. Сделка расползалась: медь мне отмеряли по горсти, цену задирали втрое, а мою страну при всём совете назвали неумёхой. И я сделал ровно то, что делал всю прежнюю жизнь, когда видел, что сделка разваливается — поднял ставку. Продал то, чего ещё нет.

В девяносто восьмом, незадолго до дефолта, я продал два этажа в здании, которого не существовало даже в котловане. Потом достроил. И всегда достраивал, на том и держался.

— Переведи, — сказал я Дарье. — Мы умеем делать из меди другой металл. Он твёрже вашей живой меди и держит лезвие дольше.

Баженов дёрнулся:

— Фёдор Иванович…

— Нож из такого металла перерубит ваш нож.

Дарья не перевела. Она посмотрела мне в глаза и сказала по-русски, тихо:

— Не надо!

— Переводи!

— Ты не понял. Они услышат не про товар. Они услышат, что ты сильнее их земли и предков. — Она говорила быстро, не поворачивая головы. — Не сделаешь — ты лжец! Лжецы тут не торгуют. Акаитчо тебя защитит от ножа. От отказа торговать — нет!

Отступить и сказать, что не так поняли, погорячился, оговорился я не мог! Не при четырёх сторонах стола и сорока свидетелях.

— Переводи! — потребовал я. — Слово в слово.

Она послушалась. Акаитчо оживился первым: он услышал про нож, который рубит другие ножи, и мысленно уже примерял его к весне. Большой Бобёр прищурился, он учуял хвастовство и заранее прикидывал, насколько собьёт цену, когда русские осрамятся. Хитрый Лис откинулся назад с видом человека, у которого вечер удался: провалимся мы — ослабнет Бобёр, выйдет по-нашему — на его реке появится новый товар.

Степан за плечом тихо помянул Богородицу, а Седая Выдра поднялась. Она говорила недолго, и Дарья переводила почти синхронно, небольшими отрывистыми фразами:

— Слова слушать не будем. Будем смотреть. Они дают нож из живой меди. Ты делаешь свой. Железо нельзя. Металл сделать здесь, у нас на глазах. Бить лезвие о лезвие, при всех.

Она помолчала.

— Пока не побьёте — про медь больше не говорим. Ни про большой обмен, ни про оружие.

Статус гостей у нас оставался, защита от Акаитчо — тоже. Также нам обещали пропустить сюда один торговый караван. Всё остальное повисло на одном клинке, которого ещё не существовало в природе.

Я прикинул сроки. Сукин будет ждать у устья три недели, дольше не сможет. С обратной дорогой — дней двенадцать выходит. Резерва по времени у меня почти не было, и половину его я только что поставил на кон.

Седая Выдра взяла медный нож и положила его передо мной.

— Сделай свой металл, — перевела Дарья. — Завтра ударим нож о нож.

Я повернулся к Степану. Тот долго молчал, потом взял нож, ещё раз попробовал кромку ногтем, посмотрел на свет, положил обратно.

— Сделать можно, ваше сиятельство. При колоколах такое видал.

— Что нужно?

Степан провёл пальцем по красно-жёлтому лезвию.

— Уголь добрый. Жар. Медь мёртвая у нас тоже отыщется! — тут мастер глянул мне в глаза. — Ещё нужен воск для формы. И олово тоже придётся искать у нас, местные его не знают!

Кажется, я попал.