Мне казалось, что я всё хорошо продумал. Англичане поголовно добровольно трудятся, отрабатывая усиленный паёк, место в тёплом бараке и винную порцию. Оборону мы усиливаем снятыми с «Клео» пушками, от эскадры Фрейзера будем отбиваться, используя снятые со шлюпа его же эскадры порох и ядра. Но жизнь в очередной раз ударила наивного оптимиста мордой об стол.

Утром, буквально накануне запланированного начала работ по спасению имущества, меня срочно пригласили в контору Баранова. Войдя в комнату, я увидел мрачного и подчёркнуто официального Филлипса в компании его старпома, Сукин тоже держался сухо и надменно, а лицо Баранова наводило на мысль о только что съеденной корзине незрелых лимонов.

— Читай, Фёдор Иванович, что нам гости дорогие понаписали! — недовольно проговорил он и протянул мне исписанный лист неплохой бумаги. «И где только раздобыли?» — удивился я. — «У нас в Компании такой нет. Да и чернила тут получше наших!»

Похоже, часть спасённой со шлюпа документации. Но то мысли пустые, и я начал вникать, пытаясь продраться через непривычные мне термины британского морского права. Нет, совсем уж невеждой в этом вопросе я не был, многие из них перешли в Международное морское право, так что в прошлой жизни поневоле кое-чего нахватался. Но те вопросы касались в основном торговых перевозок и споров по ним.

Тут же старший лейтенант, ссылаясь на такие-то и такие положения неведомых мне документов, уведомлял Баранова, как Правителя этих земель и меня, как коменданта Ново-Архангельска, что и остатки потерпевшего крушение шлюпа, и всё имущество на нём принадлежат Его Величеству королю Соединенного королевства Великобритании и Ирландии Георгу III. Это я ещё его термины подсократил.

— То есть, если изложить коротко, вы просите нас о содействии в спасении имущества? — в лоб спросил я. — И признаёте, что за помощь в этом деле нам положено вознаграждение, пропорциональное стоимости спасённого имущества?

Ну да, «без спасения нет вознаграждения» — этот принцип Морского права знал даже старый Поплавский, хоть и был сухопутной крысой. Любые усилия и затраты не компенсируются, если нет результата.

— Но дело в том, сэр, что обстоятельства за истекшие дни не изменились. Работников, занятых спасательной операцией придётся хорошо и усиленно кормить, выделять им щедрую винную порцию, предоставить пилы, другие инструменты и транспорт, — перечислял я, загибая для убедительности пальцы. — И всего этого у нас не хватает на собственные нужды. Ситуация чрезвычайная!

— Сэр! Я согласен, что это должно отразиться на размере вознаграждения, — с достоинством ответил командир «Клео». — Но определять его не входит в мои полномочия. Учитывая упомянутые вами обстоятельства, вы вправе отказать мне. Я лишь прошу оформить это официальной бумагой!

Хорошо гусь! Тем самым он снимает с себя ответственность и перекладывает на нас. «Русские не захотели спасать!» — скажет он своему начальству. И объяснит, что без инструментов, транспорта и хорошей еды своими силами сделать ничего не мог.

Мотивы его понятны, и отказать сейчас проще всего, но загвоздка в том, что достать из Кривой бухты всё полезное, начиная с пушек и заканчивая последним гвоздём, не только в его, но и в наших интересах!

— Предлагаю следующее. В спасении имущества мы вам поможем. Все наши затраты и всё поднятое, как и каждая травма при проведении работ фиксируются на бумаге. Отразим и там и ваше согласие, что особая ситуация требует повышенного размера вознаграждения. Пока мы не придём к соглашению с вашим начальством, всё имущество будет храниться у нас на складе.

Не успел Филлипс ответить, как старпом наклонился к его уху и что-то прошептал. После этого старший лейтенант нехотя согласился с моим предложением. Расслышать сказанное нам не удалось, но всё понятно и так. Через несколько месяцев сюда придёт эскадра Фрейзера, и под дулами её пушек британцы смогут навязать нам своё понимание «справедливой» доли.

* * *

Карронада начала обратное движение на третьей сажени подъёма. Под катком лопнуло сырое бревно, восемьдесят пудов английского чугуна качнулись и поехали вниз по обледенелому настилу, а под настилом, спиной к ней, тянули канат четверо: двое наших и двое британцев.

— Стой! Клинья! Клинья под щёки, чёрт вас!.. — Сукин оказался у станка раньше, чем я успел вдохнуть.

Клинья вбили. Орудие проехало ещё половину аршина и замерло. Дальше лейтенант действовал исключительно словесно. Русскому промышленному, подложившему гнилое бревно, досталось по-русски, английскому боцману, недосмотревшему за катками, — по-английски, и, судя по лицу боцмана, ничуть не мягче. Потом Сукин сам переставил блок, велел заводить второй конец за пень и пустил тягу заново, уже в четыре руки на вороте.

Я стоял в стороне и не мешал. Человек, которому Архипыч ещё недавно не выдавал рома без письменного распоряжения, распоряжался теперь британской артиллерией — и распоряжался лучше, чем сумел бы я.

Воистину, «кадры решают всё!» Особенно кадры, вынутые из проруби собственными руками.

«Елисавета» перевезла всё за пару рейсов, после чего Сукин три дня жаловался, что шхуну продавили, как телегу. С «Клео» сняли кучу хозяйственных мелочей: канаты, чугунные болванки из балласта, медные листы с обшивки днища, иллюминаторы, инструменты и даже запас олова. По миске, кружке и ложке на каждого члена экипажа и запас для пайки и лужения, всего около пяти пудов весом.

Но главное, мы сняли десять орудий: шесть коротких карронад в двадцать четыре фунта и четыре длинные двенадцатифунтовые пушки, стоявшие у британца погонными. Сверх того — уцелевшие лафеты, блоки, канаты, ядра, картечь, банники, пыжовники и три десятка бочонков пороха, из которых сухими оказались одиннадцать. Остальные Ерофеич сушил под навесом и пробовал малыми щепотями, англичан же к пороховому складу не подпускали вовсе.

Я обошёл все десять стволов и потрогал каждую казённую часть. Чугун был холодный, гладкий, в мелкой окалине, и трогать его оказалось приятно до неприличия.

Баранов немедленно распорядился поставить тяжёлые карронады на внешнюю позицию, встречать гостей на подходе.

— Не годится, — немедленно ответил Сукин.

Не «осмелюсь заметить» и не «дозвольте доложить». Просто — не годится.

— Отчего же?

— Александр Андреевич! — вмешался в разговор я. — Карронада ядром тяжела, а стволом коротка. Её дело — ближний бой. Борт проломить или в упор картечью палубу подмести. На дальней дистанции она не добросит и рассеет.

— На вход надобно ставить длинные двенадцатифунтовки, — развил мою мысль Сукин. — Они у «Клео» были погонными, значит, дальнобойные. Две здесь, две вон на том мысу — перекрестье. Тогда чужому кораблю на якорь спокойно не встать.

— А карронады? — уточнил Баранов.

— Вниз, к пристани. Четыре. Ежели он всё же пролезет и станет высаживать десант — картечью по шлюпкам, с двухсот шагов. Две оставшиеся держим в резерве, на платформах, чтоб перекатывать по настилу туда, где припечёт.

Я слушал и получал удовольствие от созвучности наших мыслей. Мои-то знания по части здешней артиллерии были взяты из читанных для развлечения книжек, общей эрудиции и короткого опыта командования здешней батареей. Приятно, что мои соображения поддержал здешний профи.

— Делайте, как сказали, — согласился Правитель.

Филлипс явился на другой день, когда первую двенадцатифунтовку уже разворачивали стволом в море.

— Сэр, эти орудия принадлежат Его Величеству. Напоминаю, по условиям нашего соглашения имущество «Клео» подлежит учёту и хранению.

— Оно и учтено. — Я развернул тетрадь, которую нарочно держал при себе. — Десять орудий. Калибры, номера с казённой части, состояние станков. За двумя подписями — моей и вашего мистера Барлоу. Вон он, кстати, третий день лафеты чинит, и лучше него тут никто не умеет.

— Учёт не подразумевает установки на батареи чужой державы.

— Вы сами сказали, что они подлежат не только учёту, но и хранению. Здесь они стоят на сухом, под навесом, смазанные и под караулом. Так что я, старший лейтенант, ваше имущество сберегаю. Всё по тексту нашего соглашения.

— Стволами в море, сэр?

— Чтоб дождь внутрь не попадал.

Он замолчал. Долго смотрел на карронаду, и лицо у него делалось всё суше.

— От кого вы намерены обороняться десятью орудиями, граф? От индейских лодок?

Тут я и вспомнил, что говорю с человеком, который довёл корабль до Ситки и вывел на берег пятьдесят пять душ за одну ночь.

— От Котлеана. Три года назад его люди вырезали здесь всё поселение, и ходят они не на лодках, а на военных батах в сорок гребцов. — Я выдержал ровно ту паузу, что была нужна. — А ещё, мистер Филлипс, от всякого, кому вздумается зайти сюда без спросу. Как вам такой ответ?

— Исчерпывающий, сэр, — сказал он и ушёл.

Догадался, разумеется. Человек он неглупый и службу хорошо понимает.

Вечером я отвёл Сукина и Баранова в контору и закрыл дверь.

— Батареи — за десять дней. Два расчёта на каждую позицию, английских пушкарей держать при них учителями, но к боевому заряжанию не допускать. Запалы и фитили — у русских, ночью караул. Это первое.

Сукин кивал.

— Второе. Котлеан. С нынешнего дня в отношении его и всех, кто с ним, у вас полная воля.

Баранов кашлянул. Я не остановился.

— Бить первым, если видите, что готовятся. Баты перехватывать, оружие, что идёт к нему, забирать. Брать аманатов и менять на наших. За каждого возвращённого русского, кадьякца или алеута платить железом, тканью и ромом, и пусть об этом знает весь берег. Кетлю — тому молодому с медной заплатой — платить особо, он у нас глаза и уши. Роды, что с Котлеаном не в дружбе, поддерживать. Торговых, что идут без воинов, не трогать, союзников не грабить. Прочее решайте сами, на то и полная воля.

— Фёдор Иванович! — Баранов встал. — Он же нам кровную месть заведёт. Ошибётся раз — весь род к Котлеану перекинется. Нас двести пятьдесят душ, а колошей две тысячи, и англичане тут же, всё видят!

— Война уже идёт, Александр Андреевич. Котлеан начал её первым и людей наших держит в плену по сей день. Ждать, покуда он ударит снова, — значит просто стоять в очереди.

— А вы, стало быть, в поход выступаете?

— А я тем временем сыщу ему врагов на Медной. Он давит нас с моря — пусть у него загорится за спиной.

Сукин дослушал молча и задал единственный вопрос, который стоило задать:

— До какой черты мне идти?

— Пока Котлеан не начнёт думать не о том, как на нас напасть, а о том, как своих сохранить.

Собак к походу пришлось докупать, трёх упряжек на пять нарт не хватало, и Архипыч по моему слову выменял у людей Каунхана ещё две — с торгом, с воем и с божбой, что уж теперь-то приведут кого надо. Ромовый двор работал исправно, собак к воротам гоняли по-прежнему больше, чем требовалось, так что выбирать было из чего.

Пять нарт я расписал сразу: людская еда, собачий корм, товар для торговли, подарки с ромом, оружие и общий резерв. Кстати, с подарками вышла история. Дарья пришла к уложенным тюкам, развязала первый попавшийся и стала выкладывать обратно на снег.

— Так нельзя.

— Что нельзя?

— Всё в одну кучу. — Она разложила товар на четыре части, будто раскладывала пасьянс. — Это простой товар, за мех. Это — военному вождю: нож добрый, ружейный припас, ткань красная. Это — тому, кто торг держит. Он другой человек. Это — старшим женщинам.

— Бабам-то зачем? — не понял я.

Она поглядела на меня как на способного, но запущенного ученика.

— Молодой воин кричит громко. А пускать чужих в дом или не пускать — говорят старшие женщины. Кого они не приняли, того и вождь не спасёт. — Она поддела ногой тюк. — И вождю не давай того, что у тебя всякий купит. Подарок должен быть один такой.

Пришлось перевязывать всё заново, а Мезенцеву — переписывать роспись. Спорить я и не подумал, за подобные сведения в прошлой жизни я платил консультантам как за квартиру.

Отряд собрался о двенадцати человеках. Десять с ружьями: я, Тыгак, Мезенцев, Прокоп — на нём собаки и нарты, — Степан Мохов и пятеро промышленных, отобранных на том самом снежном кругу за частоколом. Сверх счёта шли Баженов с Дарьей, проводники, — как старик и выговорил себе осенью: отряд малый, не более десятка.

Степан прощался с женой у ворот долго и обстоятельно, при всём народе, и трижды поклялся, что до Медной и обратно будет вести себя как в церкви.

— Ты, Степанушка, главное, на чужих баб не заглядывайся, — посоветовал Прокоп.

— Да я на своих-то не всегда поспеваю!

Ржали все, включая жену.

Баранов проводил меня бумагой. Той самой, о которой мы уговорились ещё осенью: он, правитель Русской Америки, графа Толстого от похода отговаривал и об опасностях упреждал, а граф Толстой пошёл своей волей и на свой страх.

— Компания спросит — а у меня отписано, — повторил он без тени смущения, присыпая чернила сухим мелким песком.

— Одобряю.

— Залежь медную силой не искать. — Он поднял палец. — Власти русской над рекою не объявлять. И не сулите им того, чего Компания не даст, Фёдор Иванович. Сулить вы горазды.

До устья Медной добирались шесть дней. Море серое, небо на мачтах, мокрый снег в глаза, у берегов — ледяные поля, между которыми «Елисавета» пробиралась на укороченных парусах. Собаки выли в трюме и блевали, нарты теснились на палубе, люди спали вповалку на тюках. Про морскую часть похода вспоминать нечего: холодно, тесно, тошно.

В последний вечер мы с Сукиным стояли у борта.

— Догонять ли их до селений? — спросил он.

— На ваше усмотрение.

— Баб и детей брать в аманаты?

— В аманаты — да. Резать — нет. И чтоб на берегу знали разницу, иначе аманатов вам больше не дадут никогда.

— А торговец, что Котлеану порох возит? Он ведь нейтральный.

— Тот, кто возит врагу порох, нейтральным быть перестал. Порох заберите, лодку верните, хозяину объясните, за что, — я повернулся к нему. — И, Иван Андреевич, не ждите моего возвращения. Увидите случай — берите!

Устье Медной встретило нас битым льдом. Течение ломало его в протоках, фарватер терялся, и Сукин наотрез отказался лезть внутрь.

— Тут вам не Кривая, чтоб я ещё одно судно на камни клал.

Стали на якорь на внешнем рейде и три часа возили людей и груз шлюпками. Первыми ушли вооружённые, за ними Тыгак с Баженовым — смотреть лёд и место. Потом собаки, потом нарты, потом порох, и в самый последний черёд — товар и ром. Один ящик едва не ушёл под лёд. Прокоп вытащил его и долго орал — про вожака, которого чуть не утопили. Про товар не вспомнил вовсе.

Сукин оставался на берегу, покуда собирали нарты.

— Когда за нами?

— К первой воде. Как лёд от устья отойдёт, встану на этом самом рейде и буду стоять три недели. Дольше не смогу: весной вы мне на Ситке нужнее.

— Три недели.

— Три. — Он поглядел на серый лес за берегом и понизил голос: — Опоздаете — пойду искать. Только искать я вас там буду плохо, ваше сиятельство. Река — не море.

Шхуна ушла на закате. Мы остались на пустом берегу с пятью нартами, тридцатью собаками и одной дорогой — вверх.

Баженов смотрел не на воду, а на лес.

— Ну вот. Теперь о нас уже знают.

Я оглядел опушку. Никого. Тыгак вернулся от кромки леса через четверть часа и молча показал: у крайних елей, на снегу, отпечаток мягкой обуви. Свежий.

Первые дни река нас баловала. Лёд лежал ровный, нарты шли ходко, лес прикрывал от ветра, собаки тянули весело, и за день мы проходили столько, что я начал подозревать Баженова в сгущении красок.

Порядок держали простой: Тыгак впереди, за ним я, потом первая пара нарт, за ними люди, нарты Баженова с Дарьей в середине, а Мезенцева — в хвосте. На ночёвках нарты ставили плотно, ружья по разным местам, караулы парные, собак помещали внутри круга. Утром Тыгак обходил лагерь и читал снег, как приказчик — ведомость.

Читалось нехорошее.

— Человек, — сказал он на третье утро. — Лежал. Смотрел долго. Ушёл вверх.

К вечеру добавил:

— Не один.

Мезенцев разложил связно: следы двух пар мягкой обуви, одна лёгкая, другая тяжелее; лежали на возвышении над излучиной, откуда река видна на версту; ушли вверх широким шагом, не таясь.

— Может, любопытствуют? — предположил я. — Торговый народ везде любознателен.

Баженов сплюнул.

— Богатый караван без большой охраны здесь никто не пропустит, ваше сиятельство. Ружьё в этих местах дороже золота, а железо дороже ружья. Сперва возьмут, после поговорят. Ежели вообще станет с кем говорить.

— И чем быстрее идём, — добавила Дарья, — тем выше по реке место выберут. Пускай пройдут туда, где узко.

— Всех положат?

— Зачем? — Она пожала плечами. — Живой человек лучше. Меняют. Или себе берут. Они ещё не знают, кто у вас главный. После захвата разберутся.

Мысль оказалась свежей. В суконной шубе с бобровым воротом я полагал себя очевидной мишенью, а для здешних мест был просто одним из двенадцати одинаково пёстрых чужаков. Даже обидно.

Возвращаться мы не стал и ходу не сбавили. Я ввёл правила: колонну не растягивать; при первом выстреле передние падают, задние бьют по склону; в лес за противником не бегать ни при каких обстоятельствах; главное — удержать нарты. Если попытаются разрезать караван надвое — крайние нарты поперёк дороги. По неясным теням не стрелять.

На пятый день Тыгак присел над другим следом. Молчал долго.

— Медведь. Большой.

— Зимой?

— Не спит. Голодный.

Баженов осмотрел отпечаток и сказал, что шатун ходит вдоль реки не первый день, ищет падаль и может уйти в сторону, а может и не уйти. Услышав это, я велел еду открытой не держать, костей на снег не бросать, собак внутри круга на ночь привязывать, а мушкетон Мезенцеву зарядить крупной картечью и держать при себе постоянно.

Пороги мы услышали раньше, чем увидели, лёд там был переломан, между чёрных камней шла открытая вода, берег сжимался, лес наваливался вплотную, а снег прятал ямы и валуны так ласково, будто нарочно.

Нарты разгружали и проводили по одной, на верёвках, вчетвером. Собаки путались, тянули не туда и грызлись. Прокоп охрип, но бить их не давал никому: битая собака в упряжке работает хуже пьяного матроса.

Третью нарту мы всё-таки повредили. Она села полозом на камень, дёрнулась и лопнула поперёк, вместе с двумя ремнями упряжи. Час чинили сыромятиной и запасными полозьями, а полтора пуда сухарей ушли под лёд.

Люди вымотались. Темнело. Я оглядел место: вода рядом, дров навалом, берег высокий.

— Тут и станем.

— Нет, — сказала Дарья.

Сказала так, что обернулись все.

— Пороги шумят. За шумом человека не услышишь, хоть двадцать придёт. Позади вода, впереди камень, сбоку склон — уходить некуда. Сверху стрелой и камнем закидают, а дым им прямо покажет, где вы легли.

— Верно говорит, — подтвердил Баженов. — Я бы тут и ждал.

Спорить я не стал, оба они ходили этими местами и вернулись живыми, а я — нет…

Прошли ещё пять вёрст в темноте и встали на широкой излучине: обзор кругом, лес отодвинут саженей на семьдесят, склон не нависает, берег пологий. Нарты — полукругом, собаки внутри.

А на ужин я взялся за котёл сам.

Кулеш с пеммиканом всем осточертел ещё на третий день: жирная толчёнка хороша тем, что от неё не умирают, и больше ничем. Кукурузу мы везли зерном и мололи на ручных жерновах по вечерам — заодно и грелись.

— Мешай и не останавливайся, — велел я Степану, всыпая муку в кипяток. — Встанет комом — сам съешь.

Мамалыгу я выучился варить в девяносто шестом, на объекте, где молдавская бригада гнала её вёдрами и называла едой королей. Работали они после неё как звери, и мне этого рекомендательного письма хватило.

Вышло густо, ложка стояла. Сверху — жир, крошёное мясо и шкварки.

Ели молча и жадно. Потом Прокоп облизал ложку и сказал в пространство:

— Вот за такое, Ваше сиятельство, и в горы сходить можно.

— Ты и так идёшь.

— Дык теперь с удовольствием.

Смеялись все, кроме Тыгака. Он трижды поднимался и подолгу смотрел в темноту вверх по ветру. Перед сном обошёл лагерь и вернулся с той стороны, куда тянуло дымом.

— След. Свежий. Медведь. Близко ходил.

Дарья подтянула шкуру на плечах.

— Те, кто за нами идёт, теперь тоже знают, где мы ночевали.

— Заодно узнают, как хорошо мы кормим будущих партнёров.

Моя шутка ей явно не понравилась.

Утром долина сузилась. Река прижалась к правому берегу, справа поднялся снежный склон, поросший поверху ельником, слева темнела открытая вода с тонким закраинным льдом. Дорога сжалась до тропы, по которой нарты могли идти только цепочкой.

Баженов подошёл вплотную и сказал тихо, не поворачивая головы:

— Здесь бы я и ждал.

— Сомкнуть строй. Ружья в руки. Правые рукавицы долой, кремни проверить. Фрол, мушкетон под рукой. В лес никому не бегать, что бы ни случилось.

Тыгак остановился и поднял ладонь. Следов на склоне не было. Просто у трёх елей снег лежал слишком ровно.

Отдать следующий приказ я не успел.

* * *

Акаитчо лежал под выворотнем третий час и холода не чувствовал. Он взял чужаков под наблюдение четыре дня назад и знал о них почти всё, что нужно. Людей мало — двенадцать. Ружей много, больше десяти, и в этом состояла главная причина всего замысла: у его собственных воинов на пятнадцать человек приходилось четыре ружья, из которых два стреляли через раз. Прибрежные получали от белых и ружья, и порох, а прошлой весной увели его двоюродного брата и трёх женщин с верхней стоянки.

Груз у чужаков был тяжёлый. Пять нарт шли осадисто, полозья резали наст глубоко. Железо, ткань, огненная вода. За такое воюют.

Ещё он знал, что среди них идёт женщина, говорящая на языке народа, и что двое умеют читать снег. Из-за этих двоих он не тронул караван на открытом льду и пропустил его мимо порогов, хотя молодые скулили обе ночи.

Кто у чужаков главный, он так и не понял. Одевались они одинаково пёстро, кричали друг на друга все, идущий первым слушался второго, а второй иногда слушался женщины. Разберутся после, расспросив выживших, ведь всех убивать он не собирался. Мёртвый чужак не приносит выкупа и не учит чинить ружьё.

Люди стояли по местам. Пятеро наверху бьют по передним. Четверо у поворота отрежут дорогу назад. Остальные падают на нарты и собак. Сигнал — его выстрел.

Молодой Тлату подполз слева.

— Они входят. Пора!

— Задние ещё на льду.

— Тот, что впереди, смотрит сюда!

— Он смотрит на снег, — Акаитчо не повернул головы. — Кто ударит раньше сигнала, доли не получит.

Юноша отполз. Ветер потянул снизу, от реки. И тогда сзади, выше по склону, треснуло дерево.

Акаитчо обернулся. Он услышал дыхание — тяжёлое, с хрипом, какое бывает у зверя, который давно не ел и уже не выбирает. С еловых лап посыпался снег. Между стволами качнулось бурое, огромное, идущее прямо на цепь его людей — по вчерашнему запаху горячего жира, по следу собак, по единственной дороге, где пахло едой.

Кто-то вскинул ружьё.

— Не стрелять! — рявкнул Акаитчо.

Приказ он отдал верный и опоздал ровно на один удар сердца. Медведь взял ближнего воина боком, отшвырнул в кусты и пошёл дальше вдоль цепи. Люди посыпались со склона. Кто-то бросил копьё, кто-то просто побежал.

Акаитчо шагнул зверю навстречу, крича и размахивая топором: старался отвлечь, увести вверх и дать своим уйти.

Но подвела природа: наст под ногой поехал, молодой вождь упал на бок, вцепился в куст, тот вырвался из снега вместе с корнем. Молодого индейца понесло вниз, разворачивая; ружьё он потерял почти сразу же, ударившись плечом о ствол. Потом его перевернуло, и Акаитчо увидел внизу, совсем близко, чужой караван и людей, поднимающих ружья.

Сзади, ломая подлесок, нёсся медведь.

* * *

Сверху затрещало, и на открытый склон вылетел человек. Он катился, взбивая снег, потерял шапку, ружьё и топор. Встать на четвереньки он смог саженях в пятнадцати от передней нарты. Я обратил внимание, что одет он в дорогую парку с медным нашивом, медные кольца украшали и его причёску. Но особое внимание я обратил на то, что его рука сразу нащупала нож.

Следом из ельника вывалился медведь. Здоровенный, бурый, с ввалившимися боками и мордой в чужой крови. Шатун, однозначно.

Десять ружей поднялись разом.

— Не стрелять! — заорал я.

Залп положил бы обоих: человек стоял на линии. А ещё мне очень хотелось знать, кто ломился по склону следом за этим красавцем, и совсем не было желания выяснить это, имея в активе десять разряженных стволов. Так что из всего нашего оружия ствол поднялся только у моего штуцера

Медведь нёсся вниз тяжёлыми скачками. Индеец пытался встать, продолжая закрывать зверя от меня. Я стоял на колене и ждал, дождавшись, наконец, полусекундного просвета.

Загрохотал выстрел, приклад толкнул в плечо и моя пуля вошла под лопатку, зверь споткнулся, взревел так, что собаки взвыли все разом, и развернулся на выстрел. То есть — на меня.

Перезарядить нарезной штуцер — работа на добрую минуту. Медведь этого времени мне не даст.

— Фрол!

Мезенцев уже стоял рядом. Сунул мне мушкетон и отступил вбок, освобождая линию огня. Раструб был набит крупной картечью с вечера, как я и велел. Штуцер полетел в снег.

Я подпустил зверя поближе. Косолапый спешил, разбрасывая снег, и я успел заметить только одно: глаза у него были маленькие и совершенно спокойные.

Выстрелил ему в морду с пяти шагов. Мушкетон дёрнуло вверх и назад, всё заволокло белым дымом. Медведь рухнул, проехал по насту и ткнулся мне в сапоги, я едва успел отскочить. Он по-прежнему пытался достать меня своими передними лапами.

Какая же крепкая на рану зверюга! Добивать надо! Я вынул лепаж и выстрелил ему в затылок. Стало так тихо, что слышно было воду под тонким льдом.

Собаки рвались с привязи, Прокоп висел на постромках сразу трёх, ружья по всей колонне разворачивались к склону. Люди сообразили то же, что и я: сверху приходят не поодиночке.

Я подошёл к индейцу. Тот поднялся на колено — оглушённый, с рассечённой бровью, целый. Однако пулей не задело. Ну и хорошо!

Не нравилось мне только то, что он продолжал шарить по снегу, отыскивая потерянное оружие.

— Не трогайте его! — Дарья вышла вперёд, растолкав промышленных. — Это Акаитчо.

— Кто?

— Военный вождь. Я его знаю. — Она смотрела не на меня, а на него. — Если он умрёт сейчас, мы отсюда не выйдем.

Я велел подать флягу с кружкой и налил ему рома. Немного, всего три глотка, чтобы быстрее пришёл в себя и начал соображать.

Акаитчо выпил. И быстро пришёл в себя. Было заметно, что крепкое спиртное он пить научен. Интересный факт.

Он внимательно осмотрел медведя и нанесённые ему раны. Потом пригляделся к применённому мной оружию. Взглядом измерил расстояния, с которых я стрелял.

Я буквально видел, как у него в голове бешено идут расчёты: сколько шагов, из какого ружья и куда чужак мог бы всадить эту пулю, если бы захотел.

Потом повернулся к склону и крикнул одно короткое слово. Из-под елей поднялись двое. За ними ещё трое. Потом сразу шестеро, с двух сторон. В конце концов я насчитал четырнадцать человек, из вооружения у них были копья, луки и четыре ружья. И располагались они полукольцом над нашей тропой ровно в тех местах, где поставил бы их я сам.

Мои люди взяли индейцев на прицел.

— Не стрелять, — сказал я в третий раз за это утро и подумал, что надо бы уже придумать другую команду.

Дарья заговорила первой. Акаитчо отвечал ей долго, без всякой торжественности — так говорят со старой знакомой, которую не чаяли встретить в чужом караване.

— Спрашивает, почему я иду с русскими. Спрашивает, кто стрелял. — Дарья помолчала. — Говорит, они ждали вас здесь с ночи. Не отпирается.

— Прямо так и говорит?

— Врать ему сейчас незачем.

Акаитчо поднялся, отряхнул снег и заговорил уже для меня, глядя в лицо. Баженов подобрался к моему плечу и забормотал, не разжимая губ:

— Ваше сиятельство, четверть часа назад нас собирались раздеть. Откажемся идти — обида смертная, тогда уж точно положат. А коли пойдём, то отправимся в их дом без корабля за спиной.

— Знаю.

Хорошо начали торговлю. Сперва нас собирались раздеть, теперь собираются кормить.

Дарья дослушала и повернулась ко мне.

— Он говорит, что ты спас ему жизнь, и теперь вы братья. Вождь приглашает нас в гости. Пировать будем.

Я оглядел свою маленькую армию, четырнадцать человек на склоне, тушу шатуна, под которой уже натекло, и штуцер, чернеющий в снегу далеко позади.

Отказываться было нельзя, да я и не хотел! Именно за этим и шёл — за человеком, у которого есть воины. Среди таких я и собирался искать обиженных на прибрежных.

Одно портило удовольствие. Козырь я выложил на стол до начала игры: пятнадцать человек своими глазами видели, как далеко и куда именно бьёт нарезное графское ружьё. А личный долг молодого вождя — это ещё не союз с племенем, да и долг платят лишь однажды.