Интерлюдия

Корпус «Клео» содрогнулся так, что командующего им старшего лейтенанта Филлипса швырнуло на ограждение квартердека. Удар пришёлся снизу и сзади — тяжёлый, глухой, будто корабль сел на наковальню. Кто-то из матросов упал и покатился к подветренному борту. Погас один из фонарей. Из трюма донёсся долгий деревянный треск, и в ответ ему захлопали несвязанные снасти.

Филлипс поднялся, держась за поручень, и всё понял раньше, чем ему доложили. Якоря не удержали корабль. Вероятно, сначала один из них пополз по скверному дну бухты, а оставшийся недолго продержался под натиском волн и ветра. Теперь его шлюп стоял боком к волне. Подводная скала оказалась под кормовой третью корпуса, и каждая новая волна то приподнимала «Клео», то роняла обратно, расширяя нанесённую рану.

— Плотника наверх! Задействовать обе помпы! Задраить люки! Подать фонари на палубу и отвести людей от подветренного борта! Мистер Кейн — в трюм, доложить о воде!

Барабан подал сигнал тревоги, и команда почти привычно разбежалась по установленным местам, как было вбито в них множеством учебных тревог. Именно что почти. Кто-то у грот-люка бормотал молитву, повторяя один и тот же стих. Молодой марсовый в третий раз зачем-то спросил у соседа, далеко ли берег, и в третий раз не услышал ответа.

Плотник Барлоу вернулся быстро, и по его лицу Филлипс всё прочёл раньше слов доклада.

— Три доски проломлены, сэр. Пробоина расположена ниже ватерлинии, у кормового трюма, вода там хлещет струёй в руку толщиной. Изнутри заделать не получится, корпус ходит на камне, любую затычку перемелет и вышибет струёй воды.

— Пластырь под днище?

— Не заведём, сэр! Борт прижат к скале, под днище конец не протянуть.

— Помпы справляются?

— Они только отодвигают конец, сэр, не более того.

Запасной якорь начали готовить, но Филлипс сам же приказал прекратить. До берега было рукой подать, даже ребёнок может добросить камень. К тому же, скала и так держит их на месте, куда надёжнее верпа. А сняться с неё не получится, ветер прочно прижимает шлюп.

У шлюпбалок возникло движение. Двое матросов сбивали найтовы с ялика.

— Отставить!

— Сэр, мы потонем!

— В темноте и на этой волне вас разобьёт о берег прежде, чем вы сядете на банки. Погубите себя и остальных.

Филлипс старался оставаться спокойным, дабы не пугать людей еще больше, но Уилкс встал за его плечом с ружьём. Неизвестно, что именно сработало, но матросы нехотя вернулись к помпам.

Филлипс смерил на глаз расстояние до близкого берега, потом посмотрел вверх, на грот-мачту. Корабль обречён, и паруса уже никуда не понесут его, но мачта может ещё сослужить им службу.

— Мистер Кейн, расчистить место у пяртнерса[3]. Ослабить ванты правого борта, левые оставить. Рубим грот и кладём его вершиной на берег.

Работать пришлось в свете фонарей, под снегом и на кренящейся палубе. Топоры вязли в мокром дереве, а корабль ходил под ногами, поэтому срез вышел рваный. Мачта пошла не совсем туда, куда рассчитывали, ударила в скалу вскользь, потом съехала и легла, зацепившись за камни марсовой площадкой.

— Даю фунт тому, кто первым переберётся и закрепит конец за вон ту сосну!

Вызвался Кроу, старый матрос с фор-марса[4], у которого на этом свете не осталось никого, кому пригодился бы его фунт. Он полз по мокрому стволу, крепко обхватывая его руками и ногами, с линём через плечо. Дважды смельчак соскальзывал и повисал, но ухитрялся снова оседлать мачту и полз дальше. Наконец он добрался до берега, где немедленно по пояс утонул в снегу.

Затем он скрылся из глаз, но через несколько минут снова появился на обрыве и помахал экипажу рукой. Вскоре между шлюпом и скалами протянулся канат.

Первым погиб марсовый — тот самый, что спрашивал про берег. Он полез, не дождавшись своей очереди, волна подняла корму, мачта качнулась, и человек сорвался вниз, в щель между бортом и камнем. Следующим валом корпус прижало к берегу, и старший лейтенант не был уверен, расслышал ли он крик несчастного или тот ему почудился.

— Вниз не смотреть! — крикнул Филлипс. — Следующий! Пошёл!

Установленный им порядок отправки на берег одобрил бы любой ревнитель «Правил и инструкций, касающихся службы Его Величества на море»[5], если бы оказался здесь в этот вечер. Сначала — больных и раненых, затем — тех, кто умел разводить огонь со всем потребным для этого. Топоры, пилы и котлы. Восьмерых с ружьями — для охраны от дикарей и зверья. Судовую казну и документы. Ружья и патроны, сколько успели вынести. Провизию и ром. Паруса, брезент и тёплую одежду, какая нашлась.

Второй член экипажа погиб уже под конец эвакуации. Он тащил ящик, но потерял равновесие, выпустил груз и повис, цепляясь обеими руками за натянутый канат. К нему на выручку бросились двое моряков. Но не успели: ослабевшие от холода и напряженной работы пальцы разжались, и он камнем ушёл на дно.

На борту ещё оставались пушки, ядра, чугунный балласт, тяжёлые канаты, большая часть запасов и порох в затопленном погребе. Филлипс запретил спускаться туда, понимая, что за каждый бочонок придётся платить новыми жизнями. Сам он покинул тонущий шлюп последним, когда палуба настолько накренилась, что по ней уже не ходили, а лазали.

Теперь оставалось выжить самому и спасти жизни подчинённым. Из парусов поставили три навеса, разложили четыре костра, возле которых по очереди пытались сушить одежду и обувь. Получалось плохо: дрова шли сырые, дым стлался по земле и настоящего тепла не давали. Люди жались друг к другу, пытаясь сохранить крохи тепла. Несмотря на дикую усталость, всем было не до сна. Жертвы кораблекрушения тупо дожидались рассвета и улучшения погоды.

Несмотря на регулярные растирания, к рассвету у семерых побелели пальцы на ногах, у двоих — уши и щёки, а Барлоу, промокший до пояса, начал заговариваться. По приказу Филлипса его закатали в чужой сухой китель и несколько моряков посменно удерживали его, не давая раскрываться.

Утром «Клео» стояла на камне с креном в тридцать градусов, и вода перекатывалась по её палубе. Филлипс провёл перекличку и насчитал пятьдесят пять человек, включая его самого. К этому времени нарубленные дрова частично просохли, костры перестали дымить, а в захваченных на берег котлах бурлил кипяток,

Кружек прихватили немного, поэтому спасённые моряки по очереди получали по половине кружки горячей воды и, пока одни счастливчики согревали ладони и нутро, делая мелкие глотки, в котлы добавляли снега, так что уровень в них не убывал.

К полудню, когда снег ослаб, один из часовых подал сигнал тревоги и вскинул ружьё. С севера вдоль берега приближались какие-то люди. Много людей. Три упряжки собак, нарты, и впереди — несколько фигур с ружьями за спиной.

Британцы схватились за оружие.

— Огонь не открывать, — приказал Филлипс. — Сначала выясним, кто это!

* * *

К английскому лагерю мы вышли около полудня следующего дня.

Накануне мы вернулись затемно, вымотанные до предела, и я доложил Баранову ровно то, что видел любой посторонний: британца сорвало с якорей и разбило о камень в Кривой бухте. Правитель Русской Америки перекрестился, помянул дурное место и английское упрямство, после чего велел собирать спасательную партию к рассвету — с пищей, мехами, водкой и топорами. Возглавить её Баранов решил самолично.

Про малый верп и заплыв Сукина в ледяном море, а особенно — про то, чем занимались четырнадцать человек накануне на гряде над бухтой, я не сказал ему ни слова.

«Клео» лежала на камне боком, задрав нос. Палубу заливало, от борта к скалам тянулась срубленная мачта, а выше, под соснами, вился лёгкий дымок от костров, и белели шатры из парусины. Если подумать, ситуация складывалась неоднозначная.

Пятьдесят пять человек, все дисциплинированы и вооружены, причём сейчас укрываются за камнями, а командование у них, судя по тому, что я вижу, толковое и решительное. Одолеть их, если выйдет стычка, вполне возможно, даже с учётом того, что у меня под командой всего три десятка, зато у нас имеются пушки.

Впрочем, это всё пустое, артиллерию сюда неделю придётся тащить, за это время они и сами пушки со шлюпа снимут. Да и потери мне оправдать будет нечем, ни свои, ни чужие. И полсотни британских трупов на берегу мне не нужны, ведь по весне их придут искать. И нам совсем не нужно, чтобы люди Фрейзера нашли тут следы не кораблекрушения, а бойни.

К тому же среди них плотники, канатчики, кузнец, пушкари и полсотни пар рук, которые зимой в Ново-Архангельске стоят дороже золота. Так что живыми британские моряки стоили намного дороже.

Поэтому я снял шапку и пошёл к лагерю первым, безоружный, показывая, что в руках ничего нет. Навстречу вышел офицер — лет тридцати, высокий, в мокром мундире, с обмёрзшими до сосулек полами. Держался он превосходно, но было видно, что человек вымотан до предела и со вчерашнего дня ни на миг не сомкнул глаз.

— Спокойно, мы вас спасём! — громко произнёс я по-английски. — Я — граф Толстой!

Мой английский остался от прошлой жизни, вместе с манерой считать чужие расходы. Морские слова и обороты я знал плохо, зато торговые — превосходно, а разговор нам предстоял именно торговый.

Офицер моргнул. Русского графа, говорящего на его языке, он ждал в последнюю очередь.

— С корабля мои люди спаслись сами, сэр.

Я оглядел заснеженные скалы, дымящие мокрые костры и людей под парусиной.

— С корабля — да. От зимы ещё нет.

Он подумал секунды три.

— Старший лейтенант Джеймс Филлипс, Королевский флот, шлюп Его Величества «Клео». Пятьдесят пять человек, двое погибли при эвакуации. Семеро обморожены и один в горячке.

— Граф Толстой! — повторил я и представил остальных: — Александр Андреевич Баранов, правитель Русской Америки. Лейтенант Сукин, флота Его Императорского Величества.

Филлипс отдал честь Баранову и Сукину — по всей форме, будто на палубе.

— Что у вас случилось, сэр? — спросил Сукин.

— Внезапно сорвало кормовой якорь. Главный не удержал бортовой нагрузки и пополз. Запасной мы отдать не успели.

— Дурная бухта, — сказал Сукин ровно. — Грунт жидкий, укрытие обманное. При таком ветре и на добром грунте якорь пойдёт.

Больше он ничего не добавил. Хороший был бы из него игрок, если бы не принципы.

— Александр Андреевич, — сказал я по-русски, — командуйте бульон и шкуры. Условий пока никаких.

Условия предъявляют сытым, голодным и замёрзшим наливают.

Через четверть часа лагерь перестал быть военным. В котлы с кипятком добавили пеммикана, получившийся бульон разливали в британские кружки и захваченные нами русские берестянки, обмёрзшие сапоги резали ножами — стянуть их с ног было невозможно.

Водочные компрессы они восприняли с трудом.

— Сэр, — сказал мне рыжий унтер-офицер, глядя, как Мезенцев щедро поливает из штофа чью-то багровую пятку, — это же добрый спирт. Мы бы его… иначе употребили.

— Ноги вам ещё пригодятся. Ром — позже. — Я пожал плечами. — Считайте, что у русских так принято принимать водку. Не через рот.

Сукин, стоявший рядом, отвернулся к костру и промолчал. Гордый человек. Хорошо ему теперь стоять и слушать.

Баранов отвёл меня за нарты, когда счёт голов был окончен.

— Пятьдесят пять человек, Фёдор Иванович. Пятьдесят пять!

— Я считать умею, Александр Андреевич. Да и командир их так же доложил

— А кормить их чем? — Он говорил вполголоса, и лучше бы уж кричал. — Хлеб — есть, спасибо вам. Его я по амбарам запер и до «Невы» расписал по фунтам. А мясо? Жир? Мы пеммикан на ваш поход уложили, у нас на артель по зверю в неделю выходит! Дрова кто рубить станет? Жильё им где взять? У меня свои по землянкам живут!

— Значит, рубить дрова и ставить жильё будут они.

— Да они на другой день ружья похватают и по берегу разбегутся! А колоши тут же и объявятся, — Баранов ткнул рукой в сторону пролива. — У англичан ружья, а Котлеану ружья больше хлеба нужны. Они друг друга сыщут быстрее, чем мы их пересчитаем.

Вот за это я его и уважал. Пока я считал руки, он считал угрозы — и сосчитал ту, до которой я дошёл бы только к вечеру.

— И хлеб чей? — добавил он с тоской. — Ваш же, купленный. Компания вам четырнадцать тысяч должна, а хлебом тем англичан кормить.

— Александр Андреевич. Они не пятьдесят пять ртов. Они сто десять рук. Надо только объяснить им разницу.

Ружьями я занялся до темноты.

— Огнестрельное оружие сдать. Всё! Ружья, мушкетоны, пистолеты, порох, патроны, — сказал я Филлипсу. — Офицерские шпаги остаются при владельцах.

Он выпрямился.

— Сэр, мы не сдавались. Мой экипаж не пленён. Оружие принадлежит Королевскому флоту, и я отвечаю за него головой.

— Никто не берёт вас в плен и не требует капитуляции. Речь про другое. — Я показал на пролив. — За той водой сидит вождь Котлеан, у которого к нам счёт за сожжённую крепость. А три года назад его люди вырезали здесь сто человек. Ружьё для него дороже и милее, чем жена. Пятьдесят стволов на берегу — это приманка, лейтенант, и придут они не за вами, а за вашим железом. Вас перережут ночью, а обвинят потом нас.

— Мои часовые…

— Ваши часовые давно не спали, к тому же уже сейчас у вас много обморожены, а будет ещё больше, если останетесь в лагере на берегу. Мои люди — тоже не боги. — Я выдержал паузу. — Опись составим общую, за двумя подписями. При отправке экипажа сочтёмся.

Филлипс молчал долго. За это время он, полагаю, перебрал всё то же, что и я: что берег чужой, что жратвы у него на три дня, что у плотника горячка, а до весны четыре месяца.

— Опись — с моим унтер-офицером при каждом ящике.

— Договорились.

Ящики считали при факелах. Сорок девять ружей морской службы, короткие, крепкие, все под один калибр. Пистолеты. Три малых бочонка сухого пороха и патронные ящики. Я стоял и смотрел, как это добро выносят из-под парусины, и Поплавский внутри тихо подсчитывал маржу.

В крепости стояли ружья трёх разных выделок, с калибрами вразнобой, и Архипыч отливал к ним пули в четыре формы, поминая всех святых. Теперь же у нас появилась полусотня одинаковых стволов с единой литейной формой на все. Английская щедрость иногда обходится Англии дороже, чем ей кажется.

Ночью перевозили слабых и обмороженных, а на другое утро мы сели говорить. Собрались в конторе Баранова вшестером: я, Баранов, Сукин, Филлипс со своим штурманом и писарь. Переводил я сам, а морские слова уточнял у Сукина.

Филлипс начал ровно с того, с чего начал бы всякий:

— Мои люди — моряки Его Величества. Не пленные и не наёмные работники. Британская корона возместит короне российской все расходы по нашему содержанию, и я готов подписать любые счета.

— Бумажными обещаниями каши не сваришь, — ответил Баранов без длинных размышлений. — Мне не корона нужна, не расписка и даже не звонкая монета, которой у вас всё равно не хватит, мне мясо нужно.

— Вы — не пленники, — подтвердил я. — И никто вас работать не заставит.

Я подождал, пока он кивнёт и продолжил:

— И никто не обязан кормить вас даром.

Дальше я изложил два варианта.

Работающие получают горячее дважды в день: кашу, мясо, рыбу, жир, хлеб, соль вволю. Жильё — барак с отоплением, который они же и поставят. Лечение. Баню. Воскресенье свободное, и по восемнадцать человек с офицером ходят в поселение — торговать, мыться, молиться и пить положенную чарку. Труд запишем в зачёт содержания и спасательных расходов, наличных не платят никому.

Отказавшиеся получают навес, дрова, воду и котёл. В котле — щи с водорослями, квашеные рыбьи головы и сивучина того разбора, который на Ситке едят в самый чёрный месяц.

— Умереть не позволим никому, — закончил я. — Довольствие останется. И полное удовольствие от независимости тоже.

— Это принуждение, — сказал Филлипс.

— Это выбор. Вы вправе его сделать, как мы вправе предложить условия.

Он потребовал время, чтобы посоветоваться с офицерами. Я не стал уговаривать, только велел принести два котла и поставить на стол. В одном густая каша, заправленная олениной и жиром. В другом — то, что предлагалось несогласным.

Филлипс открыл оба. Содержимое первого он внимательно рассмотрел, снял пробу и предложил сделать то же своим офицером. Крышку же второго он едва приподнял, сморщился от тяжелого духа, идущего от содержимого и немедленно закрыл, не пробуя и не вглядываясь. Других желающих ознакомиться с альтернативным вариантом не сыскалось.

Торговались мы после этого ещё часа полтора, и, надо отдать ему должное: своё он выгрыз. Экипаж не разлучать. Командование остаётся за ним, наряды на работы тоже идут через него, и списки он составляет самостоятельно. Больных и обмороженных на работы не наряжать до выздоровления, но кормить прилично. Телесные наказания провинившимся — только через британское командование. Учёт вести с двух сторон, обе тетради подписывать еженедельно.

Остальное дописывали до ночи, и вышло из этого двадцать с лишним пунктов, из-за чего писарю пришлось менять перо. Вторая ценная бумага здешнего края — после расписки Баранова на четырнадцать тысяч. По-моему, недурная динамика для мест, где ещё осенью было не встретить гербового листа.

— Мои люди будут работать, — сказал Филлипс, подписав. — Но не как пленные.

— Разумеется. Пленные работают хуже.

Баранов метнул на меня взгляд. Правильный, между прочим, взгляд: истинную экономику чужим не объясняют.

Из пятидесяти пяти человек в первый день отказались работать шестеро, кроме того наш лекарь не допустил к работам двух обмороженных и плотника, метавшегося в горячке.

Я запретил их уговаривать, попрекать и вообще с ними разговаривать. «Отказникам» выдали место под навесом, дрова и котёл, в котором было ровно то, что обещано.

Забегая вперёд, скажу, что к обеду второго дня двое пришли к британскому унтеру поинтересоваться, зачтётся ли им нынешний день, ежели они запишутся до ужина. К утру же третьего в лагере несогласных не осталось ни одного человека. Всё же тарифная сетка — это страшная сила! Древнейший инструмент управления, работающий во все века, на всех широтах, и без видимого насилия.

Тринадцать человек, ходивших со мной в Кривую бухту, я собрал первый же вечер, в пустом амбаре.

— Слушайте меня внимательно. Мы ходили в Кривую наблюдать за англичанином. Смотрели с берега, дальше не ходили, снасти не таскали, ничего не тянули. Крушение видели только издали. Так было, и так будет говорить каждый из вас — жене, попу, Александру Андреевичу и мне самому, ежели я спьяну спрошу.

Молчали. Кивнули все.

Уралов дождался, пока остальные выйдут.

— Ваше сиятельство, дозвольте спросить.

— Спрашивай, разумеется.

— Мы их топили. — Он говорил медленно, подбирая. — А нынче мы их кормим, лечим и в баню водим. Вон Пахому руку в трюме покалечили, а он теперь этим самым англичанам щи носит. За что?

За его спиной тихо появились трое других пленников, вырученных мной от Хейга. Игнат смотрел мимо меня, в стену.

— За то, Семён, что мёртвый англичанин не работает и ничего не рассказывает. А живой ставит нам барак, чинит батареи и уже рассказал больше, чем я надеялся! — я подошёл к нему ближе. — Тех, кто вас в трюме держал, в экипаже «Клео» нет. Ни Хейга нет, ни Фрейзера. Убьёшь этих — до тех не дотянешься уже никогда.

— Понял, — сказал Уралов.

— Не понял ты, а подчинился. Но пока мне и того довольно.

Он не стал возражать. Вышел, а за ним трое, и ни один не обернулся.

Пахом наутро вышел в наряд и работал наравне. Игнат потом за две недели не сказал мне ни слова.

Вот это и была настоящая цена нашей недавней победы. Не улика в воде, не тринадцать чужих языков за спиной, а четыре человека, которые вчера за меня рвали ладони на тросе, а сегодня смотрели мимо. Хозяин, который в девяностые терял таких людей, потом очень долго искал новых.

Про улику я вспомнил на другой день, и мне сделалось нехорошо.

Малый верп с русской цепью и обрезками хилли-вилли не лежал где-то на дне. Он висел рогом на британском кормовом канате. А кормовой канат — казённое имущество Королевского флота, за которое Филлипс отвечает головой и которое он непременно велит выбрать, едва утихнет волнение.

Море утихло на третьи сутки. К «Клео» пошли Сукин, Ерофеич, британский корабельный мастер Барлоу — оклемавшийся, но ещё серый — и полдюжины матросов. Я стоял на берегу и, признаюсь, не мог припомнить, чтобы когда-нибудь так внимательно наблюдал за чужой работой.

— Кормовой конец обрубить и утопить, — первым делом распорядился Ерофеич через Сукина. — Он под днище ушёл, при подвижке корпуса нас на нём и придавит. С канатами после разберёмся, как остов на мель стянем.

Барлоу поспорил — канат добрый, семь дюймов толщиной, ему цены нет. Ерофеич же помянул мать, камень и хребет покойного дядьки, после топор упал раньше, чем англичанин успел договорить.

Конец ушёл в воду вместе со всем, что на нём висело. Ерофеич сплюнул за борт, посмотрел на меня, стоявшего на берегу и почесал бороду. Старый чёрт всё давно понял и учёл.

Результаты осмотра не удивили: корпус разбит, трюм полон, пушки на своих местах, порох частью подмок, балласт, медь и железо целы. Снять шлюп со скалы в нынешнем виде нельзя. Ерофеич предложил дождаться штиля, стянуть остов на отмель, закрепить — и уже там разбирать. Пушки пока что оставались под водой.

Тем же вечером мы ужинали вчетвером: я, Баранов, Сукин и Филлипс.

Оленина, рыба, наливка Анны Григорьевны и ром — тот самый, из моих шестидесяти бочек, что уходил колошам по двадцать четыре шкуры за баррель. Филлипсу я налил щедро: сведения, выбалтываемые по пьяному делу, обходятся дешевле любой разведки.

Сначала говорили о крушении. Сукин с чувством похвалил решение рубить мачту, порядок эвакуации и то, что командир сошёл последним; Филлипс отвечал сдержанно, но было видно, как ему это нужно — второй день человек носил в себе потерянный корабль.

Потом я осторожно свернул на англичан вообще.

— Мы тут, лейтенант, с вашими соотечественниками знакомы. Был у нас минувшей осенью капитан Хейг.

Филлипс поставил кружку.

— Я слышал это имя.

— Он продавал ружья и порох колошам, которые тремя годами раньше вырезали наше поселение. Влез в чужую войну, брал заложников, захватил русских людей и требовал за них выкуп. Триста тысяч рублей, лейтенант. — Я говорил спокойно, как о погоде. — Полагаю, вашему флагу такие коммерсанты чести не делают.

— Королевский флот не отвечает за частных торговцев, сэр, — быстро сказал Филлипс. — И торговлю оружием с дикарями я не одобряю ни в какой форме. — Он помолчал. — Я встречал Хейга. На Сандвичевых островах, этой осенью. Он был у командора.

— У командора?

— У командора Фрейзера. — Филлипс отпил. — Он много говорил. О здешних местах, о том, что русские забирают всю торговлю на побережье. И о вас, сэр, говорил тоже — я, признаться, вообразил себе кого-то втрое старше.

Баранов положил вилку.

— И командор ему поверил? — спросил я.

— Командор верит собственным глазам. — Филлипс пожал плечами. — «Клео» проводила обычное обследование побережья. Съёмка, промеры, якорные стоянки.

— Зимой?

— Зимой погода дурная, зато купцов нет. — Он усмехнулся, довольный собственным ответом, и продолжил уже свободнее: — Требовалось описать подходы, найти удобные стоянки, установить точное положение вашего поселения, посмотреть, что у вас с батареями и какие суда стоят на рейде. И вернуться с докладом к весне. Командору требовалось лишь знать, с чем он будет иметь дело…

Он остановился.

Кружка замерла на полпути. Филлипс поставил её на стол очень аккуратно, будто она могла зазвенеть, и начал говорить о том, что в Портсмуте нынче тоже сырые зимы.

Я не стал ему помогать и не задал ни одного вопроса. Всё, что мне было нужно, он уже сказал.

Проводив его, мы остались втроём.

— Стало быть, не случайно пришёл, — сказал Баранов.

— Не случайно. И Фрейзер знает, где мы стоим, сколько нас и как меня зовут. Ждёт доклада к весне.

— А доклада не будет, — заметил Сукин.

— Не будет. — Я прошёлся по горнице. — Значит, к весне командор поймёт, что шлюп пропал. Дальше он может решить, что «Клео» разбило бурей, — и тогда пришлёт другой корабль. Или решит иначе — и придёт сам, с фрегатом и шлюпами. Раньше весны он не двинется: зимой сюда не ходят, а ему ещё силы собирать.

— Месяца три, — прикинул Сукин. — Может, четыре.

— Четыре месяца, полсотни английских рабочих рук и целый корабль железа на камне.

Баранов посмотрел на меня исподлобья — правитель Русской Америки прожил двадцать лет на краю света и научился слышать не только слова.

— Что же теперь делать, Фёдор Иванович?

— Снимать с «Клео» всё, что стреляет. Придёт Фрейзер за своим разведчиком — встретим его собственными английскими ядрами.