«Елисавета» вошла в гавань в полной темноте. Команда переговаривалась вполголоса, якорь травили осторожно, будто боялись разбудить бухту.
Баранов в одиночестве поджидал с фонарём на пристани.
— Ну?
— Британский шлюп «Клео». Несомненно военный, вооружён пушками, полная команда, на палубе поддерживают флотский порядок. Спрятались от бури в Кривой бухте.
— Заметили вас?
— Не должны были! Сигналов не подавали и курса не меняли, — сказал Сукин. — Но ручаться не стану. Через трубу в нашу сторону поглядывали.
Баранов поставил фонарь на бочку и потёр здоровой рукой лицо.
— Войны с Британией у нас нет, Фёдор Иванович. И что шлюп этот — из эскадры Фрейзера, тоже не доказано. Первыми напасть на военное судно державы, с коей мы в мире, — это не то же, что колошей гонять, это повод к войне. И отвечать придётся государю Императору, а не нам с вами.
— Зимой сюда торговые суда сюда не ходят, Александр Андреевич. А на военном шлюпе — тем паче. Он берег щупал и в бухты заглядывал. Такое делают перед тем, как прийти второй раз и с большими силами.
— Может, и так! — Баранов упрямо мотнул головой. — Но доказательств нет, так что огонь открывать запрещаю.
— Кормовой якорь у них покамест держит, — вставил Сукин. — Носовой, судя по всему, понемногу ползёт. Ежели ветер к ночи зайдёт — вынесет их на камни без всякого нашего участия.
— Вот и хорошо. Значит, будем ждать.
— Обязательно, — согласился я. — Посмотрим с берега.
И не то что бы я ему соврал, нет. Просто, если начальство заблуждается, надо его поправить. Мягко так, незаметно со стороны. Я позволил себе недолго помечтать, представляя, как установлю батарею на гряде, подожгу шлюп калёными ядрами, а потом ударю картечью по тем, кто попытается спустись вплавь.
Увы, пустые мечты. В такую погоду корабль не зажечь, батарею туда тащить не меньше недели, но главное — передо мной военный корабль державы, с которой мы в мире, и множество свидетелей у него на борту. Выстрели я по ним один-единственный раз, хоть из пистолета — и британцы по весне заявятся сюда не с промерами, а с десантом, причём будут в полном на то праве! Нет, воевать нам нельзя. А вот утопить — не только можно, но и нужно!
— Если джентльмена не устраивают правила, — с усмешкой произнёс я, — он их меняет!
Сукин посмотрел на меня с пониманием.
— Провидению можно немного помочь, — произнёс он ровно. — К примеру, один из якорных канатов подрезать. Кормовой.
Ага! Лейтенант не просто принял новую службу, он начал думать в мою сторону — и, признаться, в этот раз обогнал меня на полкорпуса.
— Пошлите человека на «Елисавету» — попросил он. — Пусть передаст, что я боцмана немедленно к себе вызываю.
Ерофеич, боцман «Елисаветы», сивый, кряжистый, с руками, больше похожими на корневища, выслушал и первым делом обругал всё, что я успел придумать.
— Вельботом не пойдём.
— Отчего? Снег, почти ничего не видно…
— Оттого, что он с сажень в ширину и на воде белый. Пройдёт заряд, снег стихнет — и вахта нас увидит. У них на юте не слепые сидят.
— Каяк, — предложил Сукин. — Алеутский. Мал, низок, алеут его и перевернуть, и обратно поставить умеет.
Тыгак, слушавший из-за плеча, покачал головой:
— Вода плохая. Там камень близко. Каяк ломать.
— И толку с него, — добавил Ерофеич. — Каяк одноместный, из него работать нельзя: руки заняты веслом, а тут с канатом возиться. Да и алеута я за час якорным порядкам не выучу.
— Пловец с ножом?
— Кормовой канат у них в руку толщиной, ваше сиятельство. Мокрый, смолёный и под натягом. Его пилить — полчаса, и то, ежели пила добрая. А человек в этой воде и десяти минут не выдержит.
— Стало быть, резать нельзя. — Я поглядел на бухту. — А сорвать?
Ерофеич замолчал. Пожевал губами. И вот тут-то у старика в глазах и завелось то самое, ради чего таких людей и держат.
— Якорь, — сказал он. — Верп[1] ихний, ежели канат подцепить да потянуть в нужную сторону, из грунта выйдет, что репа из грядки. Грунт там жидкий, сами говорите.
— Чем цеплять?
— Кошкой бы, — Он развёл руками. — Только абордажной кошки у нас нету, а ковать её тут негде и некогда.
— У нас на «Елисавете» есть малый верп, — негромко подсказал Сукин.
Старик посмотрел на него так, как я, бывало, смотрел на толкового зама.
— И то. Рог у него загнутый, самое оно. Обвязать цепью, к цепи — трос. Только он весит два пуда с лишком, его вплавь не потащишь.
— Хилли-вилли, — произнёс я. Увидел, что меня не поняли, и послал за Архипычем. Услышав, что от него требуется, старик застонал:
— Это же хилли-вилли! Самого сандвичевского короля подарок! Я их для оконных клиньев берёг, дерево-то заморское, лёгонькое, ему ведь и цены нет!
— За цену не волнуйся. Отдавай, кому велено!
— Ох, батюшка граф. Не спрашиваю даже, куда. Знать не хочу-с.
Правильный мужик. Учится у Баранова.
Вскоре три обрезка лёгкого чудо-дерева легли на снег. Ерофеич взял один, взвесил, попробовал ногтем, хмыкнул.
— Годится. Подвяжем поплавки — верп на них повиснет, рога останутся под водой. Пловец его перед собой толкать будет, как лоханку. Заведёт рог под ихний канат — и назад.
— Заточить рога не надо?
Ерофеич поднял голову, а Сукин отвернулся к стене, плечи у него при этом подозрительно дрогнули.
— На флоте, Ваше сиятельство, — с расстановкой сказал боцман, — салаг посылают якорь точить. Для смеху. Дают напильник и гоняют по всему рейду.
— И много наточили?
— За тридцать лет — ни одного.
— Ясно. Не уважает Флот изобретателей.
Эти двое лишь слегка фыркнули. Шутку оценили, но флотские традиции были им дороже.
Три нарты грузили молча, при одном фонаре, у дальнего склада. Пара гиней[2] с блоками, длинный рабочий трос в бухтах, страховочный линь, короткая цепь, малый верп с «Невы», топоры, ножи, шкуры, сухая перемена одежды, кожаный штормовой костюм, бурдюк с бульоном в мехах, штоф водки, оружие. И мой вклад — три обрезка лёгкого дерева.
Вышли за полночь. Всего нас набралось четырнадцать человек. Я, Ерофеич, Сукин привёл его сам, и это сказало мне о лейтенанте больше всяких обещаний. Шестеро промышленных покрепче. Тыгак. Ефимка при собаках. И четверо тех, кого я в своё время вынул из трюма капитана Хейга. С ними интересно получилось.
Семён Уралов сам подошёл ко мне и сказал:
— Говорят, вы на англичан идёте. Я с вами. И не только я, ещё трое со мной.
За его спиной стояли ещё трое. Пахом Климов, бережно, по привычке, придерживая правое плечо. Яков Неверов, натянувший шарф повыше, к белому шраму от виска к губе. И Игнат Лобанов, который потом за всю ночь не сказал ни слова, только проверил нож у пояса — двумя пальцами, за остриё.
Спорить я не стал, люди были нужны, да мало было тех, на кого можно положиться в таком деле. Люди требовались не только смелые и решительные, но и не болтливые. У этих же к англичанам свои счёты.
В суть замысла были посвящены только я, Сукин и Ерофеич. Кажется, Уралов тоже догадался, ознакомившись с грузом. Остальным было велено доставить снаряжение, помочь с якорным канатом и слушаться боцмана, как отца родного не слушались.
За две недели морозов вода в проливе между островами взялась крепко, здесь океанским волнам не разгуляться, лёд ломать нечему. Тыгак шёл впереди нашего небольшого отряда с копьём, бил тупым концом в лёд перед собой и слушал звук.
— Тут крепко.
Через полверсты остановился и повёл рукой влево, где под снегом темнело.
— Там вода. Не ходить.
Так шли часа четыре. Собаки тянули ходко, полозья пели, и всё было почти весело — до того места, где остров кончался и начинался океан.
Вот тут лёд стал дурной: замёрзшие брызги, наросты, вздыбленные плиты, каменные гряды в снегу. Нарты пошли боком, люди спрыгнули и повели их руками, придерживая с обеих сторон. Одну из них чуть не потеряли на скате, еле-еле втроём удержали. Уралов при этом приложился спиной о камень, но ухитрился смолчать.
За последним каменным выступом собак отпрягли и увели в тихое место. Ефимка остался присматривать за ними, чтобы не шумели. Дальше нарты пришлось толкать вручную.
Небо к тому времени сменило цвет с чёрного на грязно-серый. Декабрьский день здесь короток и скуп: с девятого часа до третьего, а после снова ночь. Вот за это время нужно было со всем управиться, второй попытки не будет: в темноте не сработать, а назавтра буря либо стихнет, либо до того прикончит британца сама. И в обоих случаях я останусь ни при чём. Но устраивал меня только один из этих вариантов.
Мачты «Клео» вылезли из-за скалы внезапно. Даже на взгляд такой сухопутной крысы, как я, стоянка в бухте была не ахти! Тесно тут, от шлюпа до берега шагов тридцать, не больше. Кругом — камень: гряда с одной стороны, обрыв с другой, а чуть в стороне от кормы из воды торчал чёрный зуб, обмываемый пеной. Океанская зыбь заходила в горловину и била в борт, корабль рвался на канатах, и при каждом порыве оба каната показывались из воды, натягиваясь как струна. Потом корабль отходил немного и якорные канаты снова скрывались под водой.
На палубе работали. Люди в мокрых робах закрепляли что-то у борта, кто-то возился на баке.
— Кормовой держит, — сказал Сукин, не отрываясь от трубы. — Верп они заложили с умом, канат идёт вон туда, к нашему берегу, наискось. А носовой ползёт. Вон, глядите: подошли, выбрали, снова стравили. Второй раз уже.
— Долго простоят? Может, их и без нас с якоря сорвёт?
— Никто не скажет, Ваше сиятельство. Может, до вечера, а может, и до весны. Ежели ветер не зайдёт — переждут и уйдут. — Он сложил трубу. — А ежели зайдёт, то без нас управится.
Нет, полагаться только на удачу я не мог.
— Тогда работаем! — решил я.
Пловца выбирали недолго.
— Я пойду, — сказал Уралов.
— Плавать умеешь? — спросил Сукин.
— Умею.
— Как канат под натягом ходит — знаешь?
— Нет.
— Куда рог вести — под канат или поверх?
Уралов помолчал, обдумывая вопрос.
— Покажете — сделаю.
— Тут я тебе объяснить не смогу. Там волна, темень и корабль над головой, — Сукин говорил, буднично, как о снасти. — Ошибёшься — верп ляжет неверно, и придётся идти второму. То есть мне. Только я к тому времени час на морозе прожду и шансы на успех будут значительно хуже, чем сейчас.
Он повернулся ко мне:
— Иду я, Ваше сиятельство.
Уралов набычился, но спорить не стал: аргумент был не про храбрость, а про дело, против чего эти четверо не шли никогда.
Я посмотрел на лейтенанта. Его обоснование казалось безупречным, но просматривалось в нём второе дно. Мне было очевидно, что этому человеку требовалось доказать — себе, мне, всему берегу, — что он не тот, кого позавчера при народе судили за брагу. Опасная это привычка, когда начальник сам в студёную воду лезет, но я сам же её и завёл.
— Ладно, идите! — согласился я, отворачиваясь.
Верп обвязали короткой цепью за две ладони от рогов, потом застропили её к рабочему тросу. Обрезки хилли-вилли увязали сверху крест-накрест. В полынье за грядой Ерофеич устроил пробу: спустил снасть на воду, поглядел, как села, и велел добавить третий кусок.
— Хорош! — решил он. — Ещё чуть добавить, и всплывёт весь, а нам надо, чтоб рога вниз висели.
Для начала испытали задумку на суше. Натянули между двух камней запасную верёвку, изображающую британский канат. Сукин, не раздеваясь, лёг животом на снасть, толкнул её и стал заводить рог снизу вверх.
Первый раз соскочило. Второй — стало. Третий раз стало так, что снимали вдвоём, упираясь ногами.
— Ладно получилось! — одобрил Ерофеич.
— Только там, вашбродь, — он повернулся к Сукину, — оно всё будет ходить. И канат, и вы.
Тыгак ушёл с трубой и вернулся через четверть часа.
— Люди там нет. Снег сильно. Все ушёл вниз.
Британская вахта, судя по всему, тоже была не из закалённой стали: заряд шёл стеной, и стоять в нём на юте, глядя на пустую воду, охотников не нашлось.
Сукина кормили жирным. Он давился варёной олениной и салом, ругался, что не полезет в воду с полным брюхом, а Ерофеич отвечал, что как раз иначе лезть нельзя. Вот и давился лейтенант под этот аккомпанемент ещё четверть часа. Потом его догола раздели и вчетвером, не церемонясь, натёрли жиром всего, от шеи до пяток. Натянули шерстяную рубаху и штаны, поверх — кожаный штормовой костюм с промазанными швами, у горла и запястий притянутый ремешками.
Руки оставили свободными, страховочный линь Ерофеич обвязал Сукину вокруг груди, под мышками, и трижды проверил узел.
— Линь — сам по себе, к якорю не вязать, — бубнил он. — Ежели снасть уйдёт, чтоб вас за нею не утянуло.
Сукин стоял, растопырив руки, серый, с прилипшими ко лбу волосами, и был похож на кого угодно, только не на офицера Флота Его Императорского Величества.
— Возвращайтесь непременно, лейтенант, — сказал я. — Вы мне ещё пятьдесят рублей за хряка должны.
— Вот спасибо, что напомнили, — язвительно буркнул он. — А я уж и позабыть успел.
Тыгак смотрел на воду, задрав голову к небу. Заряд накрыл бухту так, что мачты «Клео» пропали целиком.
— Сейчас. Плыть можно.
Сукин вошёл в воду по пояс — и его согнуло пополам. Я был уверен, что он закричит, но нет. Втянул воздух с хрипом, распрямился и лёг на снасть.
Первые сажени он шёл рывками, толкая поплавки перед собой. Волна подхватывала конструкцию, отчего та била ему в грудь. Потом пловец поймал ритм и заработал ногами и одной рукой, второй придерживая цепь.
На берегу трос травили без единого рывка. Ерофеич стоял над бухтой троса и следил, чтобы петли шли ровно. Страховочный линь держали Уралов и Игнат, пропустив через локоть. Говорить я запретил всем.
Через десяток саженей Сукин сделался тёмным пятном. Ещё через пять пятно растворилось — снег закрыл его вместе с кораблём, и от всей операции остался один шевелящийся трос, уходящий в белое.
Трос шёл. Потом встал. Через несколько мгновений пошёл снова, но недолго. Дёрнулся — резко, зло, и Ерофеич выдохнул сквозь зубы: «Сорвалось!»
Трос замер. Тянулось это долго, я успел трижды пожалеть, что не полез сам, и один раз обрадоваться, что не сделал этого. Ветер выл в камнях, прибой бухал в гряду, а с корабля не долетало ни звука. Ни окрика, ни выстрела, ни свистка.
Потом линь слегка подался при попытке его подтянуть. Затем ещё, и ещё…
Поплавок вынырнул из белой завесы первым — пустой, без человека. Сердце у меня ухнуло вниз; а следом за ним в двух саженях показалась голова. Тут волна накрыла его и утащила под воду. Пять ударов сердца на поверхности не было ничего.
— Выбирай линь! — злым шёпотом скомандовал я.
Уралов с Игнатом взялись в четыре руки. Голова появилась опять, уже ближе, Сукин ещё пытался грести, но руки шли вразнобой и пользы от них не было никакой. Последние сажени лейтенанта волокли, как бревно.
Пловца вытащили на камни, но встать он не мог, ноги подгибались, губы синие, лицо — белое, зубы стучали так, что было слышно сквозь ветер. Но глаза смотрели осмысленно.
— Якорь, — выговорил он.
Не «жив ли я», не «водки». Якорь.
Вот в эту секунду я окончательно перестал сожалеть о деньгах, потраченные на инцидент с хряком!
Действовали быстро, мокрую одежду срезали ножами, некогда было расстёгивать. Затем докрасна растёрли шерстью, завернули в две шкуры, обложили камнями, загодя нагретыми в костре за грядой. Мезенцев мял ему ступни и ладони, мягко приговаривая что-то неразборчивое.
Влили бульон — горячий, жирный, с нашей солью банной выработки. Я достал штоф.
— Нет! — Сукин отвёл руку, хотя его колотило. — В такое опасное время не пью!
Хоть и негромко это было сказано, но услышали все присутствующие. По их лицам я понял, что лейтенант в эту минуту заработал себе больше очков, чем за всё плавание с Кадьяка.
— Внутрь не захотели, употребим снаружи! — усмехнулся я.
Водку вылили ему на грудь и спину и растёрли в четыре руки. Сукин зашипел, выругался, но через минуту дрожь его немного унялась. Ерофеич присел рядом:
— Как легло, ваше благородие?
— Нормально. Хоть и со второй попытки!
Говорил Сукин с трудом, но внятно. Непросто ему все это далось, очень непросто…
— Первый раз рог соскользнул поверх. Завёл снизу, подтянул цепью, дал слабину — он и сел под канат.
— С палубы вас не видели?
— Пусто там. Нет никого!
— Тогда, — старик поднялся и повернулся к людям, — за гини, робята!
Верхний блок захлестнули за толстую сосну на гряде — Ерофеич сперва обстучал ствол обухом, послушал и только потом велел вязать. Нижний завели за каменный выступ, чтобы переломить тягу вдоль берега. Сукин из-под шкур поднял голову.
— Ниже ставьте. Ещё на сажень к воде. Иначе потянете вверх, а надо в сторону.
Ерофеич поглядел, поворчал и переставил. Надо же, а лейтенант-то соображает! Ай да Сукин! Ай да сукин сын!
К тросу встали в два ряда. Первыми — четверо бывших хейговских пленников, за ними промышленные. Мезенцев следил за петлями и кричал о слабине. Тыгак лежал на гряде с трубой.
— Выбирай слабину! — скомандовал Ерофеич. — Ровно! Не рвать!
Трос поначалу пошёл легко — пустой ход, верп ещё разворачивался в воде, потом натянулся и загудел низко, как струна на морозе.
Уралов начал наматывать конец на руку.
— Не смей! — Ерофеич хлестнул его по кисти. — Рванёт — руку оторвёт по локоть! Держи ладонью!
И тут корабль дёрнулся.
По тросу прошёл удар — весь ряд качнуло, первого чуть не сдёрнуло с камня. Кто-то охнул.
— Стой! Стой, черти! — Боцман вскинул руку. — Слушай меня! Силы тут нашей нету, у нас её и не будет. Сила ихняя: ветер жмёт, корабль рыщет. Как он на нас пошёл — выбирай! Как от нас — держи и не отпускай ни вершка! Он сам себя и сорвёт.
Да-а, не зря мы таскали этого ворчуна через весь пролив.
Дальше пошла работа — на счёт, на дыхание, без единого геройства. Шлюп рыскал на канатах, и всякий раз, когда корму подавало к берегу, десять пар рук выбирали полторы-две ладони троса и намертво вставали. Обратный рывок принимали всем телом, ногами в камень.
Выбрали. Встали. Приняли…
Выбрали. Встали. Приняли.
Гини скрипели, с сосны сыпался снег. Трос звенел так, что закладывало ухо.
Пахом тянул одной рукой, правую держа у груди, и подставлял под трос плечо, здоровое. Яков сорвал кожу с обеих ладоней — я видел красное на белом тросе, — и не выпустил. Игнат тянул молча, оскалившись, и в этом оскале была вся его биография, которую он мне так и не рассказал. Уралов упал на колено, поднялся сам, ни на кого не глянув.
Я стоял третьим в ряду и тянул вместе со всеми. Не из демократии — просто рук не хватало.
С гряды скатился Тыгак и, сорванным от волнения голосом доложил:
— Корабль двигать!
Корма «Клео» пошла в сторону. Медленно, на четверть румба, потом ещё.
— Идёт, — прохрипел Ерофеич. — Пошёл, милый. Дава-а-ай!
И в этот миг сопротивление исчезло. Просто пропало — будто трос перерубили. Весь ряд повалился назад, друг на друга, я приложился затылком о чью-то коленку, кто-то заорал.
Из бухты донёсся звук, которого я никогда прежде не слышал: глухой, длинный скрежет — тяжёлое железо поволокло по каменистому дну.
— Сорвали! — Ерофеич уже был на ногах. — Руби конец! Руби, покуда нас гини не унесли!
Топор ударил дважды. Обрубленный трос ушёл в воду со свистом — верп, цепь и три куска заморского дерева отправились в гости к британцу.
Улика.
Я это отлично понимал, ещё когда обвязывали цепь. Русский верп на грунте и обломки хилли-вилли среди камней — если найдут, если сообразят, если вообще станут искать в такой воде. Три «если». В девяностые я и на одном заходил в дело, и прожил много дольше большинства.
Дальше «Клео» добивал шторм, безо всякой посторонней помощи.
Сперва понесло корму. Потеряв кормовой якорь, шлюп начал разворачиваться вокруг носового — медленно, тяжело, как флюгер на ржавой оси. Ветер, до того давивший английскому шлюпу в скулу, стал валить его набок.
Только теперь на палубе началось волнение. Раздались крики, из люков полезли люди, побежали на ют, замелькали фонари — крошечные жёлтые точки в белой мгле. Кто-то там сейчас орал, что верп сорвало бурей, и был совершенно прав.
Потом дошло до носового. Канат натянулся струной, подержал корабль, снова осел с уходящей волной. Через десять секунд дёрнулся снова. Из-под форштевня поднялась и поплыла мутная полоса: якорь заскользил по дну, взбивая ил.
Британцы всё поняли и стали готовить запасной. Верп у них наверняка был, руки тоже, и делали они всё правильно. Только между кормой и чёрным зубом оставалось саженей двадцать. А сносило их быстрее, чем работает самая шустрая и вымуштрованная команда.
— Уходим, — сказал я.
Мы сняли гини, смотали и забрали обрубленные концы, закидали снегом кострище и следы под сосной. Снег помогал, заряд шёл сплошняком и заметал за нами шагов через сорок.
Сукина понесли на руках, завернутым в меховую полость, идти он мог, но слишком медленно. Уралов задержался на гряде рядом со мной. Постоял, глядя вниз, в бухту.
— За наших! — сказал он.
— За наших!
Больше никто не произнес ни слова. Ни зачем, ни по чьему приказу, ни что теперь будет — вопросов не было! Молодцы!
У выступа, где ждали собаки, я в последний раз обернулся.
Заряд на бухте на секунду прорвался. Сперва проступили мачты, потом из белого выплыл весь силуэт. «Клео» несло боком, кренило, и руля шлюп уже не слушался: если корабль идёт боком, — руль бесполезен. Возле самого борта чернел мокрый камень, по палубе бегали крошечные фигурки.
Метель сомкнулась. Раздался тяжёлый удар.