Сукин протиснулся сквозь толпу и остановился перед распахнутой дверью. Выглядел лейтенант вроде прилично: мундир застёгнут, шейный платок повязан ровно, и сапоги начищены. И всё-таки, когда он остановился в трёх шагах, меня накрыло густое амбре. И между прочим — явно не от Вдовы Клико.

Окинув всех мутным взглядом, он тут же принялся качать права.

— Что здесь происходит? И кто позволил вскрывать помещение, отведённое под припасы моей команды?

— Помещение вскрыл хряк, лейтенант. С ним и объясняйтесь.

Борька в подтверждение своих полномочий с визгом рванулся к кадкам, чуть не расшвыряв троих мужиков вместе с жердями.

На шум подошел Баранов.

— Что тут за безобразия? На всю бухту крики, полгорода сбежалось, а работать кто будет? Пусть каждый скажет, как было. По порядку.

Фёкла бойко отбарабанила своё: хряк стоял в соседнем загоне, третьего дня к ночи учуял, проломил перегородку — доски-то в палец! — вылакал целую кадку, а с той поры сделался буен, всё ломает, дитё намедни едва не стоптал.

Муж её, здоровенный молчаливый мужик, добавил:

— Закуток наш. Разрешения мы не давали. Матросы пришли, сказали — лейтенант велел, и заняли.

— Возражать не пробовали? — спросил я.

Он глянул на Сукина, потом в снег.

— Мы люди простые, ваше сиятельство.

Архипыч подошёл со своей книгой — он теперь таскал её за пазухой вместе с ключами.

— По ведомости, батюшка граф, на «Елисавету» отпущено зерна на усиленное довольствие команды перед походом. Опосля — ягоды сушёной, две корзины, писано «людям от скорбута». Более ничего-с не выдавалось.

— А сюда, по-твоему, сколько добра ушло?

— Судя по мешкам, — старик кивнул на снег, — почитай, половина зерна.

Кладовщик с «Елисаветы», мелкий мужичок в замусоленном тулупе, отвечал, глядя мимо всех:

— Ставили по приказу господина лейтенанта. Сказано: питьё для людей, зимнее. Первый спуск взяли они сами да штурман. Матросам… матросам после обещано.

Баранов мрачно оглядел закуток: перевёрнутые кадки, бродящая жижа по земляному полу, растоптанная ягода, мешки с компанейским клеймом. И в углу — Борька, мутноглазый, с мордой в каше, всё ещё рвущийся к источнику счастья.

А я начинал закипать:

— Стало быть, хлеб, которым Александр Андреевич думал дотянуть колонию до весны, вы поставили на брагу?

— Припасы переданы кораблю, — отбоярился Сукин. — Форму довольствия определяет командир. Брага слабая, не на продажу — людям. — Он повернулся к Фёкле, и с мрачным торжеством заявил:

— А скотину надлежит содержать как должно. Свинья уничтожила корабельное имущество. С этой бабы я ещё взыщу, а мужика ее выпороть велю — впредь наука.

Фёкла охнула и вцепилась в шаль.

Баранов попытался его урезонить. Без криков — он не кричал никогда, даже если злился всерьёз.

— «Елисавета» — судно Компании, Иван Андреевич. Не ваша вотчина. Припасы выданы под поход, под роспись и под работы. Обращать хлеб в вино без спросу вы не вправе. Люди ново-архангельские вам не подчинены, они мои. А пороть их у вас права не было, нет и не будет. За расход извольте отчёт.

— Александр Андреевич, вы вольны распоряжаться своими складами, — Сукин слегка поклонился с видом «да пошел ты на хрен, тоже мне начальник нашелся». — На палубе и в делах команды отвечает командир.

Вот сукин сын этот Сукин. Под свой явный косяк подводит какое-то обоснование! Знавал я таких: любой закон читают исключительно в свою пользу, а по чужой странице у них глаза не открываются.

— А брагу кто велел ставить? — спросил я.

Сукин посмотрел прямо, не отводя глаз.

— Я. Для команды. Людям предстоят тяжёлые работы на морозе.

— Команда получила?

У двери зашевелились матросы. Один кашлянул и уставился в землю.

— Ну? — повернулся к ним Сукин.

Молчание вышло красноречивее доноса.

— По чарке офицерам выдали, — наконец буркнул плечистый матрос. — Нам, Ваше сиятельство, пока не досталось. Сказано было, когда поспеет.

— А судно кто готовил, пока вы здесь винокурню разводили? — спросил Баранов.

— Старшие нижние чины. Для того они и поставлены.

— Три дня на «Елисавете» без вас ни одной снасти не сменили.

— Не полагаю нужным отчитываться в каждой сращённой верёвке перед береговым начальством.

Фекла шагнула к нему.

— А хряка кто оплатит? Пять лет берегли! Прокоп из Петропавловска его вёз, в море чуть не заморил. Теперь к свиньям не подпустить, бешеный стал!

— Ваш муж плохо держал животное, — отрезал Сукин. — Хряк уничтожил судовые запасы. Ещё взыскать с вас надобно.

Прокоп побагровел.

— Да мы и знать не знали, что вы тут пойло поставили!

— А с бабы этой я сам взыщу, — продолжил лейтенант. — Мужа выпороть велю. Пусть впредь скотину содержит как должно!

Толпа притихла.

Баранов медленно вынул руку из-за борта.

— Вы здесь никого пороть не станете, лейтенант.

— На корабле я отвечаю за порядок и довольствие команды.

— Здесь не корабль.

— Припасы выданы кораблю.

— Под поход, а не под вашу брагу.

— Форма довольствия определяется командиром, Александр Андреевич.

Говорил Сукин вежливо. Даже «Александр Андреевич» произносил исправно. Но каждое слово ложилось на стол, как карта шулера: вроде чистая, а крап всё равно виден.

Подойдя к разбитой кадке, я зачерпнул пальцами мутную жидкость. Понюхал. Брага ещё молодая, кислая. Зато хряк подошёл к вопросу основательно. На морде засохла зерновая каша, глаза налились красным, ноги заплетались. При виде ковша зверь снова рванулся вперёд.

— Сколько он стоит? — спросил я.

Фекла прижала руки к груди.

— Пятьдесят рублей. Меньше не возьму. Мы за него сорок два отдали, да доставка, да корм…

Пятьдесят рублей. За такие деньги доброго скакуна купить можно. А тут передо мной стоял пьяный свин, который даже седла не терпел.

— Архипыч, принеси деньги.

Старик округлил глаза.

— Пятьдесят целковых за эту душегубную скотину⁈ Батюшка Фёдор Иванович, да она же нас всех пережрёт!

— Принеси. И в книгу запиши: долг лейтенанта Сукина.

Сукин дёрнул подбородком.

— Я не давал согласия.

— А оно не требуется. Фекла получит деньги сейчас. Из вашего жалованья удержим потом.

— Вы не вправе распоряжаться моим жалованьем.

— Еще как могу. Архипыч, тащи шкатулку с казной!

Я достал из-за пазухи шкатулку и выложил на крышку бочки полсотни рублей испанскими долларами. Народ аж дыхание затаил: звонкую монету здесь видели реже кометы. Над двором стало тихо, как в церкви.

— Фёкла, принимай. Убыток покрыт нынче, а не когда господа офицеры промеж себя разберутся. Архипыч, запись: выдано из моих денег, взыскать с жалованья лейтенанта Сукина, а недостанет — с будущего.

Архипыч отсчитал Фекле серебро, каждую монету сопровождая тяжёлым вздохом Полугодовое офицерское жалованье, между прочим. Прокоп проверил монеты на зуб. Жена пересчитала ещё раз и завязала платок узлом.

И тут же взмолилась:

— Токмо скотину заберите, батюшка! Не надобен он нам боле! Убьёт кого али опять пьянствовать полезет!

— Забираю.

Сукин молчал. Повернувшись к лейтенанту, я дружелюбно оскалился (Сукин вздрогнул, Баранов побледнел, Архипыч мелко перекрестился) и самым дружеским тоном сообщил.

— Смотрите какое дело, господин Сукин. Я — военный комендант Ново-Архангельска и ваш непосредственный начальник. А еще — немного провидец. Так, самую малость. Поэтому сообщаю, что произойдет в ближайшее время. Вы признаете ущерб, отменяете порку, возвращаете остатки припасов и готовите судно. Если этого не случится, значит, выходит, что вы назвали меня лжецом.

Я помолчал и веско добавил:

— Тогда останется выбрать пистолеты!

За спиной у него кто-то шумно втянул воздух, на скулах Сукина заходили желваки.

Репутация Федьки Толстого в таких разговорах работала лучше любого приказа. Все знали: этот придурок, и правда, пойдёт стреляться из-за пьяного хряка.

— Дуэлью вы не докажете своей правоты, граф.

— Зато быстро закончим спор.

— Вы мне угрожаете?

— Предсказываю, Сукин, предсказываю.

Тот недоуменно посмотрел на Баранова — правитель не вмешался. Потом перевёл взгляд на Феклу, на разлитую брагу, на мешок с клеймом судна.

— Ежели хозяйству причинён ущерб, я его возмещу, — наконец выговорил лейтенант. — Злого намерения не имел. Наказывать хозяев не стану.

— И отчёт по припасам, — добавил Баранов.

— Представлю.

— Вот и славненько, — просияв акульей улыбкой, я дружески хлопнул лейтенанта по плечу. Тот отшатнулся, едва не упав. — Еще момент: в ближайшие дни нам надо добраться до устья реки Медной. Корабль готов к отплытию?

— Никак нет. Такелаж требует починки.

— Срок подготовки «Елисаветы»?

— Через три дня дам полный перечень работ. Через четыре судно сможет выйти в море.

— Вот и славно, — сказал я. — Умеете же нормально разговаривать… когда горло не занято горячительным.

Глаз у Сукина дёрнулся. Однако смолчал. Быстро учится, сукин сын.

— Борьку — в отдельный загон. Стены укрепить, следить и к складам не подпускать.

Архипыч горестно воздел руки:

— Мало мне людей ваших кормить, теперь ещё и пьяную скотину сторожить!

— Не скотину, а специалиста по сыску тайных винокурен. Единственного в колонии, между прочим! Гордись! — веско сказал я и оскалился так, что народ снова шарахнулся.

Сукин откланялся и ушёл, гордо держа спину. Баранов посмотрел ему вслед:

— Загуляет теперь пуще прежнего.

— Не дадим. Завтра начнём лечение.

Наутро лейтенант явился по приглашению. Вид имел такой, будто ночь провёл под килем собственного судна. Лицо отекло, кожа приобрела серо-зелёный оттенок, руки мелко дрожали. Но мундир снова застегнул на все пуговицы.

— Вы меня звали, граф?

— Звал. Раздевайтесь.

Лейтенант отступил на шаг.

— Простите?

— Банька истоплена. В вашем нынешнем виде серьёзные разговоры вести бессмысленно.

Подозрительно осмотрев сруб, Сукин всё же снял мундир. Спорить сил не осталось. В предбаннике Архипыч уже поставил кувшин с брусничной водой.

— Пейте, господин лейтенант, — велел старик. — Кисленькая. Авось внутренности обратно к душе прирастут.

Сукин сделал глоток, поморщился и осушил кружку до дна.

— Ещё.

— Во как! А вчера ром тоже небось «ещё» просили.

— Архипыч, — предупредил я.

— Молчу-с. Человек лечится.

После второго ковша руки у Сукина задрожали меньше. В парной он сначала устроился на нижней лавке и сидел, уставившись в пол. Плеснув воды на камни, я поднял облако жара. Лейтенант закашлялся.

— Убить меня решили иным способом?

— Для дуэли слишком мокро.

Через несколько минут лицо его покраснело. Потом ожило. После второго захода Сукин уже сам попросил добавить пару.

— Как «Елисавета»? — спросил я.

— Корпус держится хорошо. Течи в пределах обычного.

— А что чинить?

Сукин загнул палец.

— Правый якорный канат менять. Износился, доверять ему нельзя. На фок-мачте трещина возле эзельгофта — пока невелика, но в тяжёлую погоду разойдётся.

— Мачту менять надо? — уточнил я.

— Нет. Достаточно стянуть железом и укрепить. Ещё два паруса следует перешить.

— Запасной руль?

Лейтенант поморщился.

— Дрова. Его только на растопку. Придётся делать новый, ежели найдём подходящий лес и мастеров.

— Помпы?

— Исправны. Обе проверил.

— Команда как?

— Устала, — Сукин вытер выступивший на лбу пот. — Но работать может. Дайте людей нормально кормить и не мешайте командовать — через четыре дня «Елисавета» выйдет в море.

Ни путаницы, ни пустого хвастовства. Говорил точно, называл сроки, людей и материалы. Даже пояснил, без чего никак нельзя выйти сейчас, а что потерпит до весны.

Пьяница передо мной сидел скверный. Офицер — вполне годный.

— Александр Андреевич поход к Медной реке одобрил, — сказал я. — Судно понадобится не раз. Пойдёт дорога — станут нужны постоянные рейсы. А там и не одна посудина.

Поход, к слову, Баранов одобрял с редким пылом. Подозреваю, медь занимала его лишь немногим сильнее возможности на пару месяцев избавиться от шумного графа.

— Где вы возьмёте суда? — усмехнулся Сукин. — Команды? Деньги на ремонт? И кто, позвольте, назначит меня командовать вашей флотилией — уж не вы ли?

— Сперва докажите, что вам можно доверить хоть одну посудину. После поговорим о нескольких.

Мы вышли остывать — и попали на представление.

Посреди двора Архипыч с Ефимкой переводили Борьку в новый загон. Точнее, Борька переводил их. Верёвку он оборвал сразу, Ефимку протащил на животе сажени три, Архипыча обошёл по дуге и с разгону влез мордой в бочку с водой — проверить, не переменилось ли содержимое к лучшему.

— В барина пошёл, ирод! — вопил Архипыч, отбиваясь шапкой. — Вылитый барин!

Сукин впервые за два дня усмехнулся:

— Намаетесь вы с ним. Раз питьё распробовал — теперь всюду искать станет.

— Ничего. Мы из него борова сделаем. Сразу сделается тих и послушен. Кстати, сударь, вас это тоже касается!

Пауза.

Резать Борьке причиндалы я, понятное дело, и не думал: единственный производитель на всю колонию, да еще и пятьдесят рублей моих денег. Но лейтенанту об этом знать было вовсе не обязательно.

До лейтенанта между тем дошло. Повернулся ко мне медленно, голос дрогнул:

— Вы что же… и меня этаким манером от запоев исцелить намерены? Я офицер Флота Его Императорского Величества, а не хряк какой!

Улыбаться я перестал.

— Нет. Вас лечить проще. Будете пить и дальше — нарвётесь на дуэль. И всё! Отстрелю!

Чего именно отстрелю, уточнять не стал. Пусть достраивает сам: воображение всегда работает страшнее конкретики.

— Пьёте вне службы — дело ваше, я вам не поп. Пьёте перед походом и во время подготовки — это уже жизни людей, которые с вами пойдут. А повторится растрата — второго разбирательства при народе не будет. Я не побегу жаловаться Баранову и писать в Петербург. Просто пришлю к вам секундантов.

Он поверил. По лицу видел — поверил и сразу осознал всю глубину своих ошибок.

Тут я сменил тон.

— А теперь о приятном. Пойдёт дорога на материк — вдоль побережья нужны будут постоянные рейсы: медь, мех, припасы на посты. Тлинкитские баты придётся отгонять, британских и бостонских ловкачей — тоже. Значит, со временем поставим тут верфь. Будем делать свои малые суда, быстрые и верткие. Кто-то всем этим будет командовать. Мне просто некогда этим заниматься, да и флотской практики не имею, хоть и учился в Морском корпусе. Вы же можете стать старшим морским офицером Ново-Архангельска — и моим заместителем по батареям, пока я хожу на материк.

— Красиво излагаете, Ваше сиятельство.

— Это присказка. Красиво будет дальше. Вот Лисянский приплывёт из Кантона, долю прибыли получит — никак не менее пятисот-семисот целковых, а может, и тысячу. А вы чем хуже? Только Лисянский уже при деле, а вы покамест брагу по сараям ставите. Мелко это, Сукин. И стыдно!

Попало. Услышав сумму, он аж дёрнулся.

— Кого угодно спросите — я человек щедрый. Толковому мореходу готов отстегнуть хорошие деньги. Премия за удачный рейс, доля с законной торговой прибыли, а через три-четыре года — капитал и чин по заслугам. А в конце концов — возвращение в Россию не спившимся лейтенантом с края света, а командиром, который тут всё построил. Мне не нужен святой, Иван Андреевич. И мне не нужен человек, который никогда не пьёт. А нужен заместитель на батареях, на которого я могу положиться. Не проповедник — морской офицер. Но такой, который в нужный час командует людьми, а не кружкой.

Сукин долго молчал, глядя на бухту.

— Клясться не стану, — сказал он, наконец. — Врать не хочу. Но покуда готовим судно, в походе, на вахте и перед делом — без вашего или Александра Андреевича дозволения ни чарки!

Он повернулся и веско сказал:

— Покажите дело, Ваше сиятельство. А я покажу службу.

— Принято!

Архипыч, подобравший, наконец, Борькину верёвку, посмотрел лейтенанту вслед:

— Что, батюшка граф, помогло лечение-то?

— Поглядим. Хряка исправить не вышло. С офицером, кажется, есть шанс.

Три следующих дня Сукин будто задался целью меня удивить.

На «Елисавету» он являлся до рассвета. В первый же день выдрал из готовой работы небрежно сращённый канат и заставил переделать при себе; на матроса, зевнувшего с концом, наорал так, что чайки поднялись, — но остался работать со всеми до темноты. В обед от чарки отказался. А вечером не пошёл ночевать в каюту, где под рукой стояло всё корабельное, а перебрался на берег и разыскал Архипыча.

Старик потом докладывал мне шёпотом, будто о знамении:

— Приходит и говорит: без письменного распоряжения графа али Александра Андреевича рома мне не выдавать. Я, батюшка, аж переспросил. Он вдругорядь сказал. Господи, твоя воля.

На второй день лейтенант подал перечень работ: отдельно необходимое, отдельно желательное. На мой вопрос, точно ли желательное может подождать, лейтенант ответил утвердительно и пояснил, что не стоит задерживать выход. Также командир «Елисаветы» проверил якорные канаты, перебрал запасной рангоут и вычеркнул два бесполезных требования, вписанных ещё до него.

На третий явился выбритый до синевы, в приведённом в порядок мундире. Настроение при этом имел мерзкое и кидался на всех. Приятным человеком он не сделался — только полезным. Однако меня это полностью устраивало.

Вечером я предложил ему сыграть в карты.

Выглядело дружеским приглашением, а было проверкой. Мне требовалось знать, нет ли под первой ямой второй: пьющий картёжник — это уже не сотрудник, это статья расходов. И, чего греха таить, зацепи он крючок — я получил бы на него рычаг понадёжнее всяких обещаний. Мой обычный набор инструментов: страх, деньги, тщеславие, слабости.

Сукин посмотрел на колоду и покачал головой.

— Я, может, и не лучший офицер Флота, да и к выпивке слаб. Но я, ваше сиятельство, не пропащий. Не картёжник.

Секунду я держал это как личный укол — и, признаться, разозлился. А потом разозлился уже на себя. У человека, оказывается, имелись принципы. Причём ровно в том месте, где у меня их отродясь не водилось.

Вот с этой минуты я начал его уважать.

Наутро за частоколом устроили окончательный отбор в экспедицию.

— Мне не нужен лучший стрелок с упора, — объявил я собравшимся. — В походе стрелять придётся после версты на лыжах, с гружёной волокушей и на морозе. Потому глядим не на то, как вы бьёте в мишень, а как бьёте, когда язык на плече.

Трассу разметили: подъём, спуск с поворотом, первый рубеж, перезарядка в рукавицах, перетаскивание мешка, второй рубеж, возврат. Ефимка следил за временем по склянке, Баженов с Тыгаком — за стрельбой. Сам я стоял в стороне и смотрел: хозяйство хорошо тем, что придумываешь его ты, а бегают другие.

Сукин подошёл будто мимоходом. Постоял, потом взял у Мезенцева грифель.

— Промахи считаете, ваше сиятельство. А ошибки не считаете. Вон тот заряд урезал, чтоб в плечо меньше било. Тот шомпол в снег бросил — в походе он его к вечеру искать станет, а не идти. Третий после промаха порядок нарушил, стрелял вне очереди. По-хорошему за это вычитать надобно, а не за одну дырку в доске.

Он мыслил не выстрелом, а командой, где каждый связан с каждым, — и я вдруг понял, отчего «Елисавета» при таком командире дошла с Кадьяка целой.

Отсеял я в итоге лучшего бегуна. Здоровенный промышленный по имени Митяй прошёл трассу быстрее всех и стрелял неплохо — а после промаха сцепился с Баженовым, обругал ружьё, на команду «стой» не остановился и пальнул второй раз без дозволения.

— Он же первый по времени! — загудели мужики.

— Мне не бегун нужен, — сказал я. — Надобен человек, который не развалит отряд, когда всё пойдёт наперекосяк. А оно всенепременно пойдёт, это уж вы поверьте!

К концу испытаний народу на снегу собралось изрядно: Баранов, мастера, промышленные, бабы от пакгаузов. При них я и сказал:

— «Елисавета» готовится по делу, не для отписки. Ненадёжного человека мы отставили по указанию лейтенанта Сукина — он раньше нас разглядел. Дисциплину Иван Андреевич понимает, такому и батареи оставить не страшно.

И добавил громче:

— А будет служить так и дальше — сделаем его начальником всей нашей флотилии!

— Флотилию сперва построить надобно, — сухо заметил Баранов.

— Начальника тоже сперва построить надо. С этим уже начали.

Толпа посмеялась. Сукин стоял прямо, будто ничего и не слышал, но уши при этом у него горели.

А дальше пошло по вечному сценарию. Вдовая Устинья, до того лейтенанта в упор не замечавшая, вдруг первой пожелала ему доброго здоровья. Другая баба задержала взгляд дольше приличного. Молодая девка прыснула над сухой сукинской остротой, в которой смешного не было ни на грош.

Лейтенант одёрнул мундир и провёл пальцем по усам. Женщины во все века безошибочно чуют рост должностной капитализации. Тут и биржи не надо.

Я стоял, глядел на своё хозяйство и был почти доволен собой. Отряд отобран, судно готовится, офицер приведён в чувство, соль варится, пеммикан уложен.

Тут-то и подошёл Мезенцев.

— Фёдор Иванович. Тот молодой колоша пришёл, которому вы нагрудник прострелили. Говорит — дело важное.

Он ждал у ворот, оставив, как заведено, оружие при лодках. Стоял свободно, не просителем, и знал, куда идти.

Нагрудник был при нём. Дыру от моей пули закрыли изнутри пластиной другой меди, темнее и краснее, приклепав по кругу, — заплата вышла нарочито заметной, будто орденская лента. Молодой тлинкит эту дыру не прятал, он её носил с достоинством.

— Гляжу, мой выстрел починили.

Он тронул заплату ладонью и выговорил по-русски, старательно:

— Я видеть корабль. Большой. Много ружьё. Английский.

Дальше пошёл Мезенцев и начал переводить. Выяснилось, что судно видели третьего дня к югу от этих мест. Держалось оно ближе к земле, чем ходят торговые, шло медленно, заглядывало в бухты, будто высматривало. Людей на палубе много. Пушки видны.

— Почему решил, что английский?

Тлинкит обиделся и ответил почти без перевода:

— Я не глупый. Ваши флаги учить.

Мезенцев подтвердил: парень выучился различать русский, британский и бостонский флаги по судам, приходившим торговать, — и различает лучше иного нашего промышленного.

Бескорыстным другом русских он, разумеется, не заделался. Его род торгует с нами, а британцы возят ружья Котлеану; война же разорит новую торговлю. Да и весть, принесённая первым, поднимает его собственный вес в клане: сегодня он у нас не мальчишка с простреленной медью, а человек, с которым говорит сам граф. Правильно всё рассчитал, такой мне понятнее любой преданности.

— Как тебя звать?

— Кетль.

— Мезенцев, из моих запасов — добрый промысловый нож в ножнах. Не хозяйственную железку, а мой.

Нож он принял двумя руками, как принимал тогда свой нагрудник, и долго рассматривал.

— За верную весть — верная плата, — сказал я через Мезенцева. — Увидишь ещё — приходи сразу. Хоть ночью.

Кетль ушёл к лодкам, а нож на поясе нёс так, чтоб видели все.

— Мало ли кто вдоль берега ходит, — сказал Баранов, когда мы поднялись к конторе. — Англичане тут шастают уж который год. Торговый, поди.

— Торговый в бухты не заглядывает и вдоль камней не крадётся. Торговому нужен мех и покупатель, а не глубины. — Я положил ладонь на стол. — Уоткинс что говорил? У Сандвичевых зимует военная эскадра. Фрегат и при нём шлюпы. А шлюпы, Александр Андреевич, зимой на месте не сидят.

— Гадать на берегу можно долго, — сказал вдруг Сукин. — «Елисавета» на короткий выход готова. Сходим и посмотрим сами.

Первая его собственная инициатива после испытательного срока. И, надо признать, правильная.

Баранов подумал, поскрёб подбородок и разрешил: чужой корабль лучше встречать в море, чем у себя на рейде; судну всё равно нужна проверка на ходу; лейтенанту — случай подтвердить исправление делом. А вдобавок — я эту мысль читал у него на лице — граф всё равно не угомонится, так пусть лучше едет.

Взяли только необходимое: малую команду, трубы, оружие, сигнальные фонари, тёплое. Баранов усилил караул, велел проверить батареи, лишних огней на берегу не жечь и торговых лодок из бухты не выпускать до нашего возвращения.

Вышли на другое утро, в мерзкую погоду. Небо лежало низко, серое и мокрое, ветер шёл порывами, снежные заряды налетали и глушили мир до сотни саженей, потом расходились. Вода стояла почти чёрная, берег едва просматривался.

— Пойдём под самым берегом, — сказал Сукин. — На фоне скал нас не разглядят: корпус в них теряется.

И я впервые за всю мою здешнюю жизнь сознательно ни во что не вмешался.

Он убрал лишние паруса и повёл судно вполветра. Велел закрепить всё, что могло хлопнуть или брякнуть, а людей заставил молчать. Каждые несколько минут бросали лот. Корабль наш полз от мыса к мысу, прикрываясь снежными зарядами, как вор — тенями подворотен, и всякий раз, прежде чем высунуться, лейтенант Сукин оглядывался назад, выбирая дорогу для отхода.

Пьянствующий Сукин не вызывал ничего, кроме отвращения, зато кораблём он правил на диво хорошо. Приходилось признать, что этот человек оказался куда сложнее собственного перегара.

Заметили мы не корпус, а верхушки мачт. Тёмные реи над мысом, кусок парусины в разрыве снега.

— Ложимся на параллельный, — тихо сказал Сукин. — К берегу вплотную.

Через трубу, урывками между зарядами, я разобрал: строгий рангоут, порты в борту, палуба полна народу, и весь этот народ движется не как купеческая артель, а как один механизм. Военный порядок ни с чем не спутаешь.

Судно повалилось на другой галс, показав нам корму. И на корме, между снежными полосами, я прочёл название: «CLEO».

— «Клео», — выговорил я вслух, чтобы легло намертво.

— Не купец, — сказал Сукин, не отрываясь от трубы. — Шлюп, и шлюп военный либо казённый вооружённый. Глядите, как идёт! Ему берег нужен, а не гавань. Промеряет.

Тут снежный заряд иссяк — разом, будто занавес задёрнули не в ту сторону. Мы оказались на чистой воде, тёмные на светлом.

Сукин среагировал раньше, чем я успел испугаться.

— Кливер долой! Руль под ветер! Молчать всем!

Светлое пятно парусины исчезло, «Елисавета» повалилась к скалам и пошла вдоль чёрной каменной гряды, слившись с ней. На «Клео» кто-то стоял у борта. Блеснуло стекло трубы.

Секунд десять я не дышал. Сигнала не последовало. Британец продолжил идти прежним курсом.

— Не увидели, — выдохнул Ефимка.

— Или увидели и сочли за бот, — сказал Сукин. — Что нам, впрочем, одинаково хорошо.

— Это фрейзерова разведка. Сперва сосчитают наши пушки и промеряют подходы — а после приведут тех, кто умеет считать ядрами.

— Может, и так, — Сукин сложил трубу. — А может, укрытия ищет. Доказательств у нас нет, ваше сиятельство, и покуда англичанин ничего не сделал, стрелять в него нельзя ни при какой погоде.

Погода тем временем портилась всерьёз. Ветер зашёл и окреп, снег повалил стеной, с моря пошла крутая злая волна. «Клео» сбавила и потянулась к берегу — искать, где переждать.

Сукин следил за ней, как шахматист за чужой рукой.

— Идёт в Кривую, — сказал он и присвистнул. — Дурная стоянка! Грунт жидкий, якорь не берёт. Развернуться негде, камни под водой у самого входа. Ежели ветер к ночи зайдёт — прижмёт их к берегу. Тогда либо мачты рубить, либо молиться.

Пришёл, стало быть, промерять чужие берега. Промерил.

— Возвращаемся, — решил я. — Баранова упредить, судно к бухте не совать. А наблюдать станем с берега, по суше — тихо и без огней.

Сукин кивнул. Про то, чтобы как-нибудь поспособствовать чужой беде, он не сказал ни слова: офицеру Флота Его Императорского Величества такое говорить невместно, а мыслей я читать не умею.

В последний раз я увидел «Клео» в разрыве снежной пелены, уже поворачивая домой. Британцы готовили якоря, по палубе бегали люди, а корабль медленно, деловито втягивался в узкую горловину — прямо туда, где под водой ждали камни, а грунт не держал ни одного якоря в мире.

Стрелять по военному судну нейтральной державы нельзя: это война, и не моя, а всей Империи. Дать ему спокойно обмерить подходы к Ново-Архангельску — тоже нельзя: по этим промерам весной сюда придёт эскадра.

А буря, между прочим, вполне могла решить вопрос сама. Даром и без последствий.

Ну что, будем считать, что британец сам полез в западню. Оставалось решить, ждать ли милости Провидения… или немного помочь ему.

Хотя, что за вопрос? Конечно, помочь!