Уналашку я представлял себе островком: сопка, бухта, десяток изб — вся география. Реальность выглядела иначе. Из снежной пелены то выступала, то снова пряталась целая горная страна: белые склоны, чёрные каменные обрывы, и края ей видно не было. Уоткинс, поймав мой взгляд, пояснил: остров куда больше, чем рисуют карты, и до поселения ещё идти и идти вдоль берега. Ветер свежел, снег летел зарядами, «Нева» тяжело шла у нас за кормой.
Первым белую возвышенность впереди заметил дозорный. Сперва решили — заснеженный мыс или островок. Потом Джерри приник к трубе и помянул чёрта со всей его многочисленной роднёй: мыс шевелился. Медленно, относительно берега — но шёл.
— Это уже айсберг или просто здоровенный торос?
— Ни то ни другое, граф. Хуже!
С «Невы» ударил сигнал об опасности, и Лисянский принялся убирать паруса. Уоткинс геройствовать тоже не стал: сбавил ход, поставил людей с промерами на нос и велел держаться мористее. Белая гора вблизи оказалась полем старого морского льда — громадным, в торосах по краям, которые издали и впрямь гляделись скалами. Поле застряло у берега и перекрыло добрую половину удобного подхода.
Я стоял у борта и смотрел на эту красоту без всякого восторга. Кстати, слово «айсберг» я знал главным образом по «Титанику» — той истории только предстояло случиться лет через сто, и кончилась она хреновато. А самое поганое: лёд, сука, не колыхался. Волна била в него, как в бетонный причал, — а он даже не вздрагивал. Значит, сидит глубоко и весит столько, что нашей шхуне лучше с ним не знакомиться: вскроет обшивку, как консервную банку, и не заметит!
Из снегопада вынырнули байдарки, это местные углядели паруса и вышли встречать. Проводники показали проход между краем поля и берегом: узкий, но чистый. «Эбигейл» пошла первой, малым ходом, с промерами; «Нева» тянулась следом на почтительном расстоянии. Короче, четверть часа я честно проскучал, вцепившись в планширь и слушая, как за бортом шуршит по обшивке ледяная каша. Потом вода раздалась, поле осталось за кормой, и все на палубе разом вспомнили, что умеют разговаривать.
А за очередным выступом берега нас ждал сюрприз повеселее. Из-за мыса выглянули мачты — надо же, в здешней глухомани зрелище почище всякой ледяной горы! Я уже прикидывал, кого нелёгкая занесла на Уналашку, когда на судне подняли русский флаг.
— «Юнона», — опознал Уоткинс и удивлённо крякнул. — Бостонская посудина, я её знаю. Откуда она у русских?
Ответ ждал нас на берегу. Резанов — в шубе, при полном параде, сияющий, как начищенный самовар, — обнял меня, будто родного, и повёл рукой в сторону рейда:
— Купил у прежнего владельца.
Произнесено это было тоном, каким докладывают о взятом на абордаж неприятельском фрегате. Я искренне поздравил его превосходительство, а про себя прикинул изнанку: ещё один корабль — это лишний трюм, команда, ремонт и снабжение. Покупка судна — это вообще женитьба в ипотеку: празднуешь один день, а платишь потом всю жизнь. Впрочем, трюм в хозяйстве лишним не бывает, а кто его наполнит — вопрос интересный, и у меня на него уже зрел ответ.
Суда встали на якорях поодаль от поселения — ближе не пускала осадка. Нас с ящиками переправили шлюпками, а на снегу уже ждали нарты с собаками. Местные развозили гостей и груз, как хорошо налаженная служба доставки, и рвали со старта так, что Формула-1 отдыхает! Ехать до конторы пришлось куда дольше, чем я думал. По склонам лежал снег, у моря чернела мокрая земля с прошлогодней травой, и ветер гнал крупу почти горизонтально — не погода, а пескоструйка!
С нарт я ещё раз увидел за прибрежными холмами верхушки торосов — белые зубья над чёрной грядой. Рядом ехали учёные, которых Резанов привёз с собой на «Юноне»: Тилезиус и Лангсдорф, оба закутанные до бровей, оба страшно довольные новым слушателем. Я и спросил, кивнув на зубья:
— Как эту дуру сюда вообще занесло?
Лучше бы я промолчал! Оба немца ответили одновременно, тут же услышали друг друга, и над нартами грянул учёный спор — с «найн», «пфуй» и взаимными обвинениями в невежестве. Собаки прижали уши. Каюр покосился на меня с укоризной: зачем дразнил?
Похоже, скучать на этом острове не придётся!
До конторы — главного, так сказать, офиса Компании на краю света — учёный спор доехал вместе с нами и даже не запыхался. Тилезиус стоял на своём: холодная вода спускается от полюса и несёт лёд, большой лёд, очень старый. Лангсдорф взвивался: найн, вода через пролив идёт НА север, а лёд пригнал винд — дует долго и толкает сюда! Тилезиус парировал, что винд гонит верхний вода, а это тоже течение — что и требовалось. Лангсдорф ядовито соглашался: вы всегда правильно сказал, даже когда совсем неправильно. Я слушал и наслаждался: один валит всё на воду, другой на ветер, а случись тут Горнер — обвинил бы земное притяжение. Впрочем, как выяснилось, Резанов и швейцарца прихватил, просто тот слёг с сильной простудой, и по этой уважительной причине не участвует в диспуте.
Меня же мучил вопрос попроще. Ещё дома, глядя на карту, я держал Уналашку за филиал полюса. А ведь по широте этот «север» лежит южнее Тулы — не говоря уж про Москву. Это любой школьник с атласом знает, и я проверял лично: линейкой.
— Почему ж там холодно так?
Немцы переглянулись — и впервые за день ответили хором, слаженно, как на репетиции:
— То вызвано действием холодного течения, идущего через Берингов пролив, граф!
И оба разом кивнули в сторону моря, где за холмами белели торосы:
— Его холодным течением и принесло!
Оп-па. Стало быть, помирились — на целую минуту. Куда делся давешний ветер, я уточнять не стал: наука в этом веке — дело молодое, пусть растёт.
Уналашку я тем временем разглядывал со своим интересом. Леса тут не было вовсе — после ситкинских чащоб глаз отдыхал и удивлялся. Зато открытой земли — во все стороны: низкие равнины у моря, озёра подо льдом, склоны в снегу и чёрный вулканический камень. И трава — прошлогодняя, мокрая, но настоящая, целые луга. Я устроил учёным перекрёстный допрос: можно ли пасти скот, сколько тут выйдет сена, промерзают ли озёра, где брать дрова и долго ли лежит снег. Немцы отвечали наперебой и опять начали ссориться, но Резанов замахал руками: господа, всё потом, обед стынет!
За столом — горячим, с бараниной из компанейских запасов и наливкой — разговор сам собой пополз на север. Я спросил, что там, дальше, за краем карты. Оказалось — Анадырь и Чукотка: Резанов с учёными были в устье, договаривались об открытии фактории. Народ там, объяснили мне, делится надвое. Береговые чукчи живут морем — бьют зверя, ловят рыбу. А тундровые кочуют со стадами — те олешек пасут!
Я зацепился ухом.
— Огромными стадами — это какими? Десяток голов? Сотня?
— Сотни, граф. У богатых родов — тысячи.
Я отставил чарку. Тысячи! Вот тут в голове у меня и щёлкнуло — звонко, как курок на взводе. Мясо. Живое мясо: ходит своими ногами, кормится подножным кормом и себя же возит. Стадо — это склад с самодоставкой, да ещё и с приплодом: гениальнее в снабжении ничего не придумали. А у меня под Ситкой — колония; её год корми то охотой, то рыбой, то привозным зерном, и каждая зима — как экзамен, который хрен пересдашь.
Дальше я спрашивал уже без всякой светскости: продают ли чукчи живой скот, выдержит ли он путь морем, снимутся ли семьи пастухов с места вместе со стадом и есть ли открытая земля поближе к нашим широтам. Тилезиус предостерегающе поднял палец:
— Олень не корова, граф. Он кушат мох, ходит много. Закрыть за забор — олень умират.
— Потому и спрашиваю не про загоны, а про людей! — Скотину без пастуха возить — деньги сжигать: стадо разбредётся или сдохнет к чертям в первую же зиму. — Везти надо не оленей. Везти надо оленеводов — с оленями в придачу.
Резанов слушал благосклонно, а на словах «собственное мясо для колоний» у него отчётливо потеплели глаза: снабжение — его больная мозоль. Ничего он, понятно, тут же не решил — но мысль легла куда надо. Ладно, оленья программа подождёт: я записал её в тот же бизнес-план, где уже значились киты и свиньи.
А потом я перешёл к делу, ради которого приплыл. Отодвинул тарелку и выложил прямо: мне нужны уналашкинские шкуры. Загрузить «Эбигейл», отвезти в Кантон, продать — и вернуть Компании деньги вместо гниющих тюков. Готовился я к долгому спору — хрен бы кто отдал такой товар без боя: держал в голове все выкладки и даже первую уступку заготовил.
Резанов не вспыхнул и не обрадовался. Он поставил чарку, помолчал и поглядел на меня со странным выражением — смесь надежды с зубной болью.
— А пойдёмте-ка, граф, я вам сперва кое-что покажу, — сказал он, наконец. — Разговор у нас выйдет длинный. И начинать его надо не со слов.
«Капец!» — подумал я. Интересное начало торга: покупателя ведут смотреть товар раньше, чем назвали цену. Так делают в двух случаях: если он великолепен — или когда его столько, что страшно говорить вслух.
Как выяснилось назавтра — верно было второе.
Наутро Резанов повёл нас смотреть обещанное «кое-что». Делегация подобралась представительная: я, Уоткинс, Лисянский и Фоссе — здешний правитель конторы, сухонький аккуратный господин с повадками старого ревизора. Под мышкой он нёс толстенную книгу; такие обложки я видал только у главбухов, и ничего доброго они не предвещали.
Склад стоял на отшибе — длинный, приземистый, воротами хоть подводу заводи. Внутри было темно, холодно и пахло зверем: густой дух старого меха шибал в нос прямо с порога. Когда глаза привыкли к полумраку, я присвистнул. Тюки поднимались от пола до самых балок: улицы, кварталы — целый город, и в переулках его тускло горела одинокая жестяная лампа.
— Сколько же их тут? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
Фоссе раскрыл книгу и приступил. Читал он вдохновенно, как поэму: год такой-то, артель такая-то, промысел островов Прибылова, принято по описи, хранится в магазине номер… На третьей минуте я не выдержал:
— Всего сколько?
— Ежели по всем магазинам, со старыми партиями… — Фоссе пробежал пальцем по итогам и поднял на меня глаза. — Без малого восемьсот тысяч.
Я попросил повторить — и услышал то же самое, с лёгкой обидой человека, у которого усомнились в арифметике. Восемьсот. Тысяч! Шкур!!! Я, честно говоря, охренел: такой цифре, сука, тесно даже в голове! Кантонские расценки я помнил наизусть; начал перемножать — и бросил: хрен с ней, с точностью, порядок цифр и так ясен. Это не склад. Это золотой прииск, которому до сих пор не хватало дороги.
Уоткинс перестал улыбаться ещё на второй сотне тысяч и теперь молча шевелил губами — прикидывал объёмы трюма, как заправский менеджер.
Резанов моего восторга не разделял. Он шёл вдоль штабелей, как ходят по кладбищу, и жаловался. Промыслы, дескать, несут мех быстрее, чем Компания успевает вывозить: кораблей мало, вся логистика — на Охотск, а дальше обозами через Сибирь, год пути и половина цены на расходы. Старые партии лежат по десять лет и тихо преют. На бумаге Компания — богачка; на деле главный актив гниёт на краю света, и каждый сезон подваливает новые горы.
Тут я выложил свою схему — она была готова ещё с Ситки и отшлифована, как бизнес-план перед банкирами. «Эбигейл» берёт партию и идёт в Кантон; шкуры продаются через проверенных торговцев; Компания получает выручку, Уоткинс — фрахт и долю, я — свой процент за организацию и риск. Расчёт честный, бумаги — какие угодно.
И вот тут Его превосходительство, вчера сиявший над «Юноной», замялся, как гимназист у доски.
— Не положено, — выговорил он наконец. — Надо через Сибирь отправлять. Так заведено.
Я кивнул на уходящие в темноту штабеля.
— Кем заведено, тот пусть сам сюда и приедет нюхать. А торговля в Кантоне — дело, мол, тёмное? Лисянский с Уоткинсом только что расторговались там — любо-дорого.
— В Европе и Петербурге цены выше кантонских, — возразил он.
— Зато оборот быстрее! — Я разложил выкладки прямо на тюке. — Пока один обоз ползёт через Сибирь, «Эбигейл» обернётся минимум трижды. Три раза по кантонской цене бьют один по петербургской, как туз шестёрку.
Тут кашлянул Фоссе и добавил свою ложку дёгтя: груз уходит иностранному капитану, точный счёт шкурам не сверен, качество партий разное, а после продажи — кто, извините, проверит выручку? Бумаги, между прочим, тонут вместе с судами.
Возражал он занудно, зато по делу — чистый аудит: я бы на его месте спрашивал то же самое. Давить не стал — выдал готовую защиту. Партии не смешивать; на каждый тюк — номер и клеймо Компании; описи в двух экземплярах — Резанову и Уоткинсу; Лисянский свидетельствует погрузку; люки после неё опечатываются; продажа в Кантоне — отдельным счётом. Первый рейс — испытательный, вроде экзамена: расчёт покажет, кто чего стоит.
Фоссе попробовал навесить сверху ещё пяток проверок. На две я согласился, остальные вежливо послал подальше: они продержали бы шхуну у причала до лета, а это на хрен никому не надо.
Резанов слушал, кивал — и всё тянул. Наконец выложил главное:
— Риск большой! Своему офицеру — и то опаску имею такой куш загрузить. А тут — бостонец. А ну как расторгуется — и исчезнет?
Уоткинс налился краской, но смолчал: не его разговор, чёрт подери. Я отозвался сам:
— Готов поручиться.
— Да чем вы ответите, граф? — Резанов даже руками развёл. — Таких денег у вас и близко нет!
— Посчитаем. — Я загнул палец. — Долговых расписок Компании у меня тысяч на полста. — Загнул второй. — Груз выпивки на моих складах — ещё десятки тысяч, и это по оптовым ценам. — Третий. — Векселя британских банков, в фунтах. Хватит для начала?
— Шкур там в разы больше! — не сдавался Резанов.
— Это по ценам продажи! А по закупочным… Хотя бы своё точно вернёте. А за остальное я ручаюсь своей честью. Если Уоткинс не потонет, вернётся с деньгами и товаром! Или вы сомневаетесь в моей чести?
Слово было сказано — и повисло в холодном складском воздухе, попахивая порохом. Дуэль его превосходительству была ни к чему, гноить меха дальше — тем более. Он обвёл взглядом штабеля, Фоссе с его книгой, багрового Уоткинса и я увидел, как его губы шевельнулись, совсем как давеча у капитана. Оп-па! Когда клиент сам начинает считать выгоду — торг наполовину выигран. Это в любом бизнесе так — что в меховом, что в нефтяном.
Оставалась вторая половина. И у неё, как скоро выяснилось, были клыки.
Наутро Резанов сдался, но лишь наполовину: выдал разрешение на пробную партию, под описи и печати. Утренняя планёрка у его превосходительства вышла короткой: Фоссе — считать, клеймить и вести ведомости, Лисянскому — свидетельствовать, а Уоткинсу и его боцману — готовить трюмы. Работа закипела.
Брали не подряд, а лучшее из старых запасов: сухое, без гнили и ровно сложенное. Совсем дохлые тюки я отставил сразу — платить фрахт за то, что в Кантоне выкинут, дураков нет. Фоссе тут же возмутился: лучшие-де партии и обычным путём продать легко, извольте брать залежалое.
— Первый рейс должен доказать, что схема живая. Повезём труху — получим убыток, и второго рейса не будет. — Я похлопал по отобранному тюку. — А труху вашу пристроим следом, когда отладим процесс.
Резанов, подумав, встал на мою сторону.
Уоткинс тем временем мерил трюмы и урезал мои аппетиты. Я хотел грузить под завязку — партнёр упёрся: осадка, шторма, запас воды. Один удачный рейс приносит прибыль. Один лишний фут осадки отправляет её на дно. Спорить я не стал: как ледяное поле вскрывает перегруженное судно, мне уже объяснили.
Зато у меня была идея, как добрать выгоды без лишнего фута. Лёд! Не морской, солёный, а чистый пресный — из здешнего озера. На Уналашке он даром, а в Кантоне студёные напитки — роскошь для богачей; даже если половина растает, остаток окупит возню, а нижние блоки заодно поработают и балластом. Трюм-холодильник, доставка прохлады на дом — я на этом уже поднимался, гавайскую мою коронку Уоткинс помнил.
Резанов покрутил пальцем у виска — вежливо, по-камергерски. Уоткинс же кивал: если уложить с умом, отчего не попробовать. А Фоссе спросил сухо: собирается ли граф утопить казённые шкуры в талой воде?
И ведь попал в точку. Навалить лёд без ума — подмочить тюки, сгноить мех и приехать в Кантон с компостом вместо товара. Пришлось слегка повозиться, переделывая ледовый отсек: в прошлый-то рейс шкур было намного меньше, а льда — больше! Талой воде обеспечили сток к помпам, записали обязанность откачивать талую воду дважды в день. Уоткинс поставил условие: если потечёт перегородка — весь лёд летит за борт, шкуры важнее. Я подписался под этим без спора.
За льдом снарядили артель к озеру: прорубить блоки, вытащить на берег, довезти на нартах. Вернулась она через час — и совсем не с тем грузом.
На передних нартах лежал человек — вернее, то, что оставила от него медвежья лапа: парка в клочья, лицо серое, снег под ним чернел от крови. Вторые нарты пришли пустыми: их седок пропал.
Медведь. Белый, огромный, вышел из снежной пелены прямо у дороги. Люди успели пальнуть — он даже с шага не сбился, сволочь такая. Одного отбили баграми и пешнями, второго утащило в белую муть.
Рассказчиков было много, и сходились они в одном:
— Ружья его не берут!
История тянулась не первый день: сперва медведя видели у берега, затем пропал промышленный, а после зверь разорил и мясной амбар. Били его из тяжёлых стволов, находили кровь на снегу — и всё. После ранения он стал осторожнее и злее. Я вспомнил, что и сам читал когда-то: белые очень тугие на рану, ходит такой, будто в бронежилете, — а уж подранок и вовсе…
Тилезиус с Лангсдорфом на удивление не спорили и поддакивали хором:
— Никогда такого зверя тут не видывали. Наверное, его принесло течением на той гигантской льдине!
Ну да, у здешней науки на всё один ответ. Но ведь, и правда, сходится. Картина нарисовалась сама: мишка устроился в снегу и сладко проспал бурю; проснулся — льдину уже несёт, зато кругом нерпы, харч сам подплывает, бежать некуда и незачем. Пока дрейфовал, его и прибило к Уналашке. Нерпы разбежались — и на берег сошёл пассажир первого класса: злой, голодный и никем не званый, чёрт бы его драл.
Раненого унесли в тепло. Артельщики смотрели в землю: к озеру больше ни ногой, хоть двойную плату посули. Я их не винил: тут спецназ нужен, а не мужики с пешнями. Заготовка льда встала ко всем чертям, вместе со всеми моими дедлайнами. Да что лёд, люди боялись от домов отходить, замирал весь промысел.
И тут «общество» дружно повернулось ко мне. Кто-то из компанейских брякнул:
— Вот если б вы, граф, зверя убили — вы же у нас известный смельчак!
Ага. Смельчак — это который лезет в пасть, пока остальные рассказывают. А вот это уже разговор: мысль моя крутилась туда же, только заходила по-деловому.
— Убить можно, — сказал я, когда гомон стих. — Только я не благотворительное общество. Медведь сорвал мне заготовку льда и распугал грузчиков. Решу вашу проблему — а вы, Ваше превосходительство, отгружаете на «Эбигейл» не одну партию, а всё, что возьмём. Всё равно ж сгниют!
Резанов долго смотрел на меня. Затем — на штабеля мехов, мысленно, сквозь стену. И наконец — на притихшее «общество».
— Не будем складывать все яйца в одну корзину! — решился он. — Вот вернётся ваш Уоткинс, вторым рейсом остальное повезёт! А вы, граф, обещались решить проблему с медведем. Действуйте!
Тут же на бочке было написано распоряжение: отгрузить половину запаса, а прочее готовить к следующему приходу шхуны. Фоссе принял бумагу с лицом человека, у которого из рук уводят самое дорогое, но смолчал.
Ладно. Полмиллиона шкур против одного медведя — курс обмена, каких поискать! Осталась сущая ерунда: уговорить вторую сторону сделки.
Первым делом я устроил стрелявшим допрос — с пристрастием, но без обид. Ружья их осмотрел лично и даже присвистнул: тяжёлые промысловые стволы, против моего штуцера — чистая артиллерия! Тем страшнее выходило для публики: уж если такие пушки зверя не остановили — значит, он заговорённый, и точка.
Я держался мнения попроще — баллистического. Расспрос показал простую вещь: стреляли в сумерках, сквозь снег, издали и второпях; один заряд чиркнул вскользь, после другого нашли кровь; в голову или под лопатку не целил никто — не до того было. Итого: зверь не бессмертный. Медведь — раненый, учёный и оттого вдвое опасный. Тут не чудо — тут гранатомёт нужен! А за неимением оного придётся думать головой.
Погоню по следу я запретил первым же распоряжением: подранок в снегах умнее любого загонщика — обойдёт, заляжет, ударит сбоку. Вместо геройства — скучная оборона: посты у складов, у дороги к озеру и возле собак; отходы и рыбьи потроха возле жилья не бросать, харчи убрать под замок. Резанов предложил два десятка людей с ружьями, но я отказался: толпа зверю, что колокольчик, за версту слыхать! Нет, тут требовалась не облава, а приманка — такая, чтобы он сам пришёл и сам всё сделал.
Вечером у печи мы перебрали способы. Засада у приманки? Почует и уйдёт — этот уже стреляный, во всех смыслах. Яма? В мёрзлой земле её долбить до Пасхи. Самострел с верёвкой? Перебьёт к чертям половину собак, а то и какого-нибудь любопытного человечка. Отрава? Быстрого яда нет, а от медленного он сдохнет где в торосах — ищи его потом. Короче, весь охотничий арсенал по очереди улетал в корзину.
И тут в памяти всплыла книжка из детства — про север и зверобоев. Эскимосская ловушка: полоску китового уса распаривают, сворачивают тугой спиралью, замораживают в куске жира — и подбрасывают. Мишка глотает угощение, не жуя, жир в брюхе тает, пружина освобождается и распрямляется. Дальше догадайтесь сами. Впрочем, правда это или охотничья байка — я понятия не имел. Значит, проверим: у меня и лаборатория под боком — целых два доктора натурфилософии, грызущихся, как коты в мешке.
— А как тут у вас с китовым усом? — спросил я Фоссе.
Оказалось — лучше некуда! Алеуты испокон веку бьют китов: выходят на байдарках, в одиночку, на зверя размером с бриг — и как-то ухитряются. Как именно — молчат: охота эта у них дело сакральное, чужих в подробности не посвящают. Поговаривали, что копья у них с каким-то секретом, — но правды не дознался никто. Компания же с самого основания выкупала добычу по «сказочно щедрой» цене — двадцать пять рублей за тушу! Мясо — аборигенам, всё прочее — себе. Сделка чистый вин-вин — особенно если считать со стороны Компании. Так что ус лежал на складах — связками, только выбирай.
Поутру Ефимка приволок целую охапку. Ус оказался охренеть как хорош: длинные полосы, гибкие и прочные, как рессора. Распарили одну в котле, согнули в кольцо, стянули бечёвкой и выставили на мороз — каменеть. К вечеру я устроил презентацию: печь, таз с горячей водой, публика подобралась солидная — Тилезиус с Лангсдорфом, Фоссе, Уоткинс и Ефимка при кружке сбитня. Даже болезный Горнер порывался присоединиться, но его прогнали обратно в постель.
Я срезал бечёвку и опустил кольцо в таз. Сначала не происходило ничего. Совсем. Публика заскучала. Фоссе поглядывал со значением: вот они, дескать, графские затеи. Ефимка осмелел и сунулся с кружкой к самому тазу:
— Барин, а барин, скоро ль мы медведя студнем потчевать ста…
Договорить он не успел. Ус ожил — враз, со злым мокрым хрустом: кольцо развернулось, хлестнуло по воде, окатило всех брызгами и выбило у Ефимки кружку из рук! Чёртова пружина оказалась живее всех живых. Сбитень — на Фоссе, черепки — по всему полу, а Лангсдорф выразился по-немецки и очень понятно.
Первым опомнился Тилезиус. Он поднял мокрую полосу, посмотрел на просвет и выдал формулу, которой позавидовал бы любой профессор:
— В холодный жир она спит. В тёплый живот — просыпат!
— Вот именно, — сказал я.
Праздновать я запретил — прежде всего, себе. Оставались вопросы, и каждый с зубами: длина полосы, тугость скрутки, чем вязать. И главное — приманка: чтоб клиент проглотил её, не жуя, и не делился с собаками. Это всё — на завтра, на свежую голову.
А пока я стоял у печи и вертел в пальцах непокорную полосу — она, сука, так и норовила спружинить, швейцарским часовщикам такое и не снилось. Потом повернулся к Уоткинсу:
— Ладно. Кажется, я знаю, чем кормить нашего медведя.
За стенами опять поднимался ветер. Со стороны берега залаяли собаки.