Утро началось с двух новостей. Хорошая: погрузка шла полным ходом — тюки двигались к берегу, Фоссе клеймил их и записывал, Уоткинс дирижировал трюмами. Плохая: капитан же и напомнил, что безо льда его холодильник — просто сырой подвал, а лёд при живом медведе никто резать не пойдёт. Короче, дедлайн рычал на меня в полный голос. Пришлось из торговца срочно переквалифицироваться в конструктора смертоносных закусок.

Мастерскую развернули в углу пакгауза: печь, котёл, верстак и два немца в роли научных консультантов. Полосы уса мы щепали вдоль и заостряли по концам — материал обрабатывался ножом, гнулся, как хороший пластик, и не ломался. Первую боевую скрутку я связал суровой нитью и утопил в растопленном жиру: пусть схватится единым куском. Застыло. В тёплой воде жир послушно сполз — а скрутка и не подумала раскрываться: нить-то, сука, никуда не делась!

Тилезиус констатировал смерть проекта с прямотой прозектора:

— Так ус связанный. Он не может делайт убийство. Он просто лежит.

Ладно, на хрен нить. Скрутили туже, залили жиром, выставили на мороз… Полоса дождалась, пока отвернёмся, и распрямилась прямо в остывающем жиру — разнесла всё к чертям, только брызги полетели! Жир держит её, лишь, когда застыл камнем, — а каменеет он полчаса. Замкнутый круг, чёрт возьми: пружина сильнее клея.

Решение пришло из детства, от эскимо. Лёд! Полосу складываем зигзагом, буквой Z, зажимаем в разъёмной деревянной форме — Ефимка сколотил её из двух створок — и заливаем водой с кровью. На морозе схватывается за час: получается твёрдое ледяное ядро, внутри которого спит согнутый ус. Форму снимаем, сердцевину обмазываем жиром, оборачиваем мясом — и с виду это обычный мороженый кусок, какие медведь на разделке видал сотни. А внутри — туго взведённая пружина!

Пока формы промерзали, я, кстати, потолковал через толмача со старым китобоем — сморщенным, как сушёный гриб, и торжественным, как архиерей. Про копья и их секрет он молчал наглухо, зато про самое важное сказал спокойно, как о погоде: кит после удара уходит — на день, на два, бывает, и на неделю. Потом и тушу ищут по всему морю, по птицам да по запаху. Я намотал на ус — на свой собственный: быстрых смертей этот промысел не обещает никому.

Испытание вышло не столь эффектным, как давешний фокус с кружкой, зато честным. Тюлений желудок — Тилезиус раздобыл у местных — наполнили тёплой водой, чтоб по градусу выходило как в медвежьем брюхе, и опустили туда готовую приманку. Ждали долго: я успел дважды проверить погрузку и один раз поругаться с Фоссе. Наконец, лёд внутри дотаял, ус развернулся и пропорол оболочку насквозь — жёстко, злобно, только вода плеснула!

— Проколол. А сколько времени ушло? — Я кивнул на почти догоревшую свечу.

Тилезиус развёл руками:

— Долго. Медведь успеет далеко ходить.

Сюрприз! Ловушка не убивала — она калечила. Клиент сожрёт угощение, отойдёт на полверсты — и только там поймёт, что обед был с сюрпризом. Итого, расклад честный: ус его притормозит, а точку ставить придётся штуцеру. Что ж, мне не привыкать доделывать за техникой.

К вечеру на морозе стояла батарея готовых форм, а Ефимка с гордостью показывал всем желающим дырявый желудок. Оставалось выбрать место, накрыть стол и дождаться гостя. Я ещё не знал, что первыми на банкет явятся совсем другие гости — мелкие, наглые и совершенно незваные.

* * *

Место выбирали, как под лавку в торговом ряду, — с умом. Местные показали медвежью тропу: от разделочных мостков вдоль береговой складки, мимо дороги к озеру и обратно в торосы. Я походил, принюхался и ткнул пальцем в прогалину: зверь тут уже кормился, ветер тянет от него к морю, а вокруг — чистое поле, стреляй не хочу!

За день артель поставила вышку: четыре толстых столба, настил, упор для штуцера и лестница, которую можно втянуть наверх. Не крепость — насест, зато с него простреливалась вся прогалина. Земля, правда, промёрзла, как бетон, и ямы под столбы дались мужикам тяжелым трудом, кровавыми мозолями и руганью на трёх языках.

Для затравки разбросали простых пищевых отходов — рыбьи головы, мясную обрезь, требуху. Боевые заряды я решил придержать: пусть гость сперва привыкнет к дармовой столовой. Утром пришли проверять — и застали полный, к такой-то матери, разгром. Снег вокруг был истоптан мелкими лапками, отходы исчезли подчистую, а поодаль сидели двое наглецов и ждали добавки. Песцы! Мелкие, пушистые — и прожорливые, как саранча.

Ефимка вскинулся за ружьём — я поймал его за шиворот:

— После твоего выстрела сюда только глухой медведь придёт!

Стрелять у приманки нельзя ни при каких раскладах, хоть бы песцы у нас с рук ели. А просто гонять — толку нет: эти тати возвращаются быстрее, чем успеваешь отвернуться.

Решение подсказали местные: раз нельзя шуметь — надо бить тихо. К вечеру на вышке устроился алеутский охотник с луком — немолодой, спокойный, с лицом человека, которого не удивишь ни песцом, ни графом. Работал он тихо, как сама зима. Первого песца мы с Ефимкой прозевали оба: только что сидел, воровато прижав уши, — и вот уже лежит со стрелой, а парнишка хлопает глазами: когда⁈ Второй оказался умнее — пошёл в обход, против ветра. Охотник не шевелился четверть часа и взял его с двадцати шагов. Шкурки забрал себе — такая у нас назначена плата, и в результате обе стороны остались довольны.

Короче, выкладку я перестроил по науке. Мелкие куски — дорожкой, пищевым следом. Обычное мясо — первым блюдом, на виду. Боевые — дальше и на совесть закреплены: колышками и ремнями, так, что песцу не сдвинуть, а медведь сможет сорвать одним движением лапы. Собак велел запереть и не выпускать, следы затоптать, людям уйти засветло: пусть позёмка приберёт за нами не только остатки следов, но и запахи.

Первая ночь наверху вышла долгой, как нудная проповедь. Мороз забирался под парку, ветер нёс сухой снег, у берега ворочался и потрескивал лёд, из поселения доносился собачий лай. И — ничего. Ни тени, ни звука, ни жёлтых глаз. К третьему часу Ефимка застучал зубами и зашептал, что зверь, видать, ушёл насовсем. Я думал иначе: этот битый жизнью господин попросту ждёт, когда выветрится наш запах. Игра на выдержку — чистый покер, только ставки мохнатые. На рассвете мы убрались, не тронув выкладки.

День прошёл в заботах: я принимал у Уоткинса укладку, лазил щупать перегородку ледового отсека и воевал с Фоссе из-за расписки — тот, сука, вписал туда мою личную ответственность «за всякую гибель груза». То есть, и за шторм, и за молнию, и за кита с дурным характером. Морскую гибель я вычеркнул сам, при свидетелях: за неё пусть отвечает Нептун.

А к вечеру с прогалины прибежал дозорный мальчишка — глаза в пол-лица. На свежем снегу вокруг выкладки лежал след: лапы шире моей ладони с растопыренными пальцами! Гость приходил днём, пока мы возились с бумагами. Обошёл угощение по кругу — раз, другой, — постоял… и ушёл, чёрт учёный, не взяв ни куска.

Оп-па! Клиент-то у нас с высшим образованием. Итого: теперь он знал, что стол накрыт, но опасается, что даром тут не кормят. Оставалось выяснить, кто кого пересидит. Я нутром чуял: этой ночью — придёт!

* * *

Во вторую ночь я сократил до минимума людей: я, Ефимка и лучник-алеут — весь гарнизон насеста. Остальных вооружённых отвёл к дороге, за складку: сигнал — два взмаха фонарём, раньше не соваться. Чем больше народу, тем гуще запах, а у моего клиента нюх — получше, чем у любой таможни. Путь эвакуации у нас был ровно один — наверх, и лестницу мы втянули за собой.

Хозяйство разложил по-походному: штуцер заряжен и лежит на упоре; мушкетон — рядом, с картечью гаубичной щедрости; пистолет за поясом — на самый крайний случай. Ефимке наказал сидеть тише мыши. Он и сидел — так старательно, что сопел на всю прогалину.

Часа два не было ничего, кроме мороза и звёзд. Затем собаки в посёлке разом смолкли — как выключили. Алеут, не поворачивая головы, тронул меня за рукав. Я ничего не видел и не слышал, но поверил сразу: у этого человека выдержке и чутью позавидовал бы сам Штирлиц.

Зверь пришёл не со стороны тропы, он обошёл прогалину широкой дугой и вытек из темноты против ветра — беззвучно, как утренний туман. Я заметил его, только когда он остановился: гора свалявшейся чуть желтоватой шерсти, тёмная полоса старого рубца на боку и низко опущенная голова. Хищник стоял и смотрел на вышку. Долго! Минуту, другую, третью… Сердце моё стучало, как отбойный молоток, и я всерьёз опасался, что эту музыку слышно снизу.

Не дождавшись от насеста подвоха, он двинулся к выкладке. Первый кусок — простое мясо — потрогал лапой, покатал по снегу, съел. Второй сожрал, уже не чинясь. Ефимка задышал мне в ухо:

— Стрелять?

— Рано.

Впрочем, расстояние — под двести шагов, свет — одна луна сквозь позёмку. В таких условиях промазать — легче лёгкого, а приманивать зверя в третий раз я не собирался.

До боевой приманки мишка добрался, как ревизор до кассы, — неторопливо и с подозрением. Понюхал. Толкнул. А потом взял в пасть и сдавил — с хрустом, от которого у меня заныли зубы. Ледяное ядро раскололось, полоса выхлестнула прямо ему по морде! Зверь отпрянул, мотнул башкой и уселся на задницу. Всё, подумал я, приехали! Спугнули, на хрен! Сейчас уйдёт — и поминай, как звали.

Но голод оказался сильнее науки. Потоптавшись, он вернулся и пошёл вдоль пищевой дорожки, сметая её подчистую. Вторая боевая была меньше и одета толще — мясной слой в два пальца. Он сжал её зубами — раз, другой, — не расколол… и проглотил целиком. Я впился глазами так, что заслезилось: ну же, чёрт возьми, работай!

Ни фига!

Он доел остатки, облизал снег и неспешно двинулся прочь.

— Не сработало, — выдохнул Ефимка одними губами.

В голове у меня щёлкали варианты, один другого гаже: раскрылась, стало быть, раньше и осталась в жире; сломалась; легла вдоль брюха и выйдет, извините, естественным путём. Зверь тем временем уходил — мерно, вперевалку, в своём бронежилете из сала — и до снежной складки ему оставалось шагов тридцать. За ней его не достал бы уже ни один штуцер — и разыскивай потом эту тварь по торосам!

И тут он остановился. Просто встал посреди шага, будто наткнулся на стеклянную стену. Сел. Поднялся. Прошёл несколько шагов боком, по-крабьи. Начал хватать пастью снег — жадно, горстями. Тяжело, со всхлипом, задышал, извернулся и куснул себя за бок — туда, где у людей печень, а у него теперь просыпалась моя пружина. Он не падал. Стоял на открытом месте, качаясь, и никуда больше не шёл.

Итого: неподвижная цель. Двести шагов. На пределе, считай!

Я целился так долго, что заломило шею. Дыхание — в четверть, всё лишнее — вон. Мушка легла за лопатку, ниже горба, — и я мягко выбрал спуск. Выстрел ударил по ночи, как гром по стеклу! Зверь рухнул — и тут же поднялся, сволочь. Он даже сделал три шага к нам. Постоял. И завалился снова — уже мягко, боком.

Вниз я никого не пустил. Перезарядил штуцер — пальцы слушались через раз, — подал фонарём сигнал и ждал, пока от дороги подойдут люди. Зверь лежал, но голова его ходила над снегом — медленно, как маятник. Такие «мёртвые» и ломают охотникам хребты.

Спускались по уставу: впереди я с мушкетоном, по бокам — двое промышленных с тяжёлыми стволами, Ефимке — стоять наверху, и без разговоров. Мой маленький спецназ шёл шагом, по дуге, не отрезая зверю видимого пути к морю. На пятнадцати шагах медведь подобрал под себя лапы и попробовал встать.

Мушкетон рявкнул в упор.

Стало тихо — той особенной тишиной, какая бывает после очень большого шума. Мы стояли над тушей, и пар от дыхания стоял столбом. Первым прибежал, конечно, Тилезиус — с фонарём, свёртком инструментов и криком:

— Желудок, граф! Умоляю — не повредите!

— Сначала выясним, умер ли. — Я держал перезаряженный мушкетон стволом на тушу и отступать не собирался. — Наука пять минут подождёт.

А сверху, с насеста, донеслось восторженное и абсолютно счастливое:

— Ага-а! А кто-то говорил — не сработало!

* * *

Напряжение отпустило разом — и оказалось, что я взмок, как в сауне, хотя вокруг стоял добрый мороз. Парка нараспашку, рубаха хоть выжимай, а шапка и вовсе где-то слетела при спуске — ищи её теперь по всей прогалине. Пар от меня валил, как от самовара.

Тилезиус, не будь дурак, выхватил бумагу с карандашом и принялся зарисовывать. Я возмутился — нашёл, на хрен, натурщика! — а потом махнул рукой. Пусть его! Хороший понт дороже денег, это ещё Ситка подтвердила.

Встал, картинно поправил парку, поставил ногу на тушу поверженного гиганта и постарался замереть, подчиняясь требованию художника.

Очень быстро почувствовал, что обнажённая голова начинает замерзать, и крикнул Ефимке принести головной убор — любой, лишь бы уши не отвалились.

И вот тут я дал маху с формулировкой. Ефимка слетал к нартам с вещами и приволок первое, что нащупал в бауле: мой чёрный цилиндр, который я берёг для парадных случаев. Я посмотрел на это глянцевое чудо, на свои заляпанные кровью рукавицы, на тушу… и надел. А что: голове тепло, окружающим — праздник!

Тут представил, как выгляжу со стороны и с трудом удержался от кривой улыбки. «Федя-отморозок»™ стоит, красуясь перед окружающими: одна нога на поверженном властелине северных льдов, рука сжимает штуцер с диковинным прицелом, в расстёгнутой парке и цилиндре. Хоть сейчас на афишу — Голливуд удавится от зависти!

К вечеру по посёлку уже ходила готовая легенда: русский граф сгубил пришедшего со льда зверя хитрой приманкой, а после стоял на нём в чёрной шляпе, как на параде. Ребрендинг имиджа удался — теперь меня тут будут слушаться даже песцы.

Потом наука получила своё. Посмертный медосмотр Тилезиус с Лангсдорфом провели с восторгом пополам с руганью — и вытащили на свет мою полосу: распрямившуюся, злую, отработавшую внутри по полной. Вердикт учёные вынесли хором: повреждения тяжкие, зверь был обречён — но помирал бы долго и ушёл бы за это время далеко за горизонт. Итого: без штуцера ловушка — полдела.

— Значит, способ не гарантирует ни добычи, ни даже убийства! — подвёл я итог. — Зато он годится, чтобы не дать зверю уйти. Для того, кто умеет стрелять, — самое то!

Короче, делили добычу быстро. Мясо и жир я отдал местным — «за разделку», как это испокон делается; те приняли с достоинством, только печень, посовещавшись, оттащили подальше и закопали: её тут не ест никто, и охотники знают почему. Себе я требовал две вещи: шкуру и череп. Потом спохватился, и потребовал все лапы.

— Зачем вам шкура? — не удержался Фоссе. — Да и лапы принадлежат тем, кто разделывает

— Шкуру на пол постелю, вместо ковра, у меня скоро детки родятся, пусть не ползают по холодному! А стоимость мяса с лап компенсирую ромом. Не обижу, договоримся!

Фоссе поморгал, но записал. По его лицу было видно: в опись «шкура медвежья, одна» ложится куда легче, чем всё остальное, что я тут устроил.

На череп тут же нацелились учёные — им, дескать, для академических коллекций совершенно необходимо. Я прижал добычу к себе, как скупщик краденого:

— Подумаю, что мне за него от науки требуется.

Такой актив на дороге не валяется: за него с господ натуралистов можно стрясти немало полезного — от лишней пары рабочих рук до перевода нужных бумаг. Торг отложили, но глаза у Тилезиуса загорелись нехорошим огнём коллекционера.

— Подскажите лучше, как мясо лап сохранить до самого Китая? Капитан Уорнер возьмёт их с собой.

Учёные снова заспорили, но в итоге предложили четыре способа: закоптить, залить крепкой водкой, засолить или хранить на смеси льда с солью, такая даёт более сильный холод, чем чистый лёд. Я посоветовался с Уорнером, но тот честно признался, что понятия не имеет, что китайцам больше по нраву. Я и решил: лап четыре, и способов столько же. Вот и попробуем все, а рынок покажет, какой из них лучше. Хотя-я-я… Насколько я слышал, китайцы всё едят!

«Главное — не отправлять им летучих мышей!» — мелькнула ироническая мысль.

А главное — посёлок ожил в то же утро. Весть «граф убил зверя» обежала дома быстрее пожара, и к полудню на озере уже стучали пешни: артели резали пресный лёд, нарты потянулись к берегу вереницей. Люди шли мимо туши, снимали шапки и качали головами. Охрану у дороги я, впрочем, оставил — чёрт его знает: вдруг у покойника найдутся родственники.

К вечеру шкуру растянули на раме для первичной выделки — и вот тут я впервые оценил бывшего клиента по достоинству. Белое поле в раме выходило шириной с добрую горницу. Я прикинул её на пол будущей детской и хмыкнул:

— На таком ковре не только дети — вся семья поместится!

Ефимка рядом сиял так, будто медведя добыл лично он. Кстати, цилиндр он у меня взял подержать — и нёс его до дома перед собой, как чашу Грааля.

* * *

Через два дня «Эбигейл» сидела в воде по грузовую марку — ни дюймом ниже. Тюки легли на решётки ровными ярусами, ледовый отсек забили голубоватыми блоками под самую перегородку, мхом и опилками проложили каждый ряд. Помпы прогнали вхолостую — работают. Люки опечатали при Лисянском, а Фоссе устроил финальный аудит — пересчитал всё трижды и почти остался счастлив!

Напоследок Резанов не удержался: в трюме, дескать, глазу просторно — может, и ещё сотню-другую тюков? Уоткинс упёрся, как утёс. Я встал рядом:

— Свободное место и безопасная грузоподъёмность — не одно и то же. Пусть лучше десяток тюков дождётся второго рейса, чем весь груз — дна.

Резанов вздохнул и отступил: интерес у нас с ним теперь был общим.

Прощались коротко, по-деловому. Уоткинс обещал беречь груз, не продавать первому встречному и разузнать в Кантоне цену льда; я посулил к его возвращению вторую партию — уже отобранную и посчитанную.

— И помни, Джерри: даже если лёд растает — шкуры не утопи!

— Раньше утонет сам Кантон, граф!

«Эбигейл» снялась с якоря поутру, при ясной погоде, и ушла за мыс — белые паруса, чёрный корпус и полный трюм нашего доверия. Первый дальний пробег моей торговой линии начался. Богатством там пока и не пахло — котик зверь дешёвый, берёт числом, — но дело было не в цене одного трюма: линия дороже разовой удачи, она берёт своё за счёт регулярности!

Сами мы вышли следом — на «Юноне» с Резановым. «Нева» держалась тем же курсом, то пропадая в снежных зарядах, то возникая снова. Кстати, переход выдался щадящим. Его превосходительство порывался командовать парусами — капитан терпел, а я отвлекал камергера разговорами о будущих доходах: втором рейсе, китовом усе и оленьем бизнесе. Лучший способ увести такого человека с чужого мостика — заговорить с ним о деньгах.

Медвежья шкура сохла тут же и благоухала на полсудна — команда то и дело поминала меня незлым тихим словом. А Ефимка вёз цилиндр в отдельном сундучке и никого к нему не подпускал: шляпа, по его разумению, стала счастливой.

Не знаю, как цилиндр, а я — был счастлив!