Наутро я постарался выжать из нашей победы всё, что можно. И первым делом мы устроили настоящую выставку. Трофейные баты вытащили на отмель у пристани: большую, с рваными дырами от картечи — на самое видное место, целую — рядом, а поверх разложили взятые ружья, копья и вёсла. Вышло как в салоне дорогих тачек: подходи, смотри, цокай языком. Руками не трогать! Народ, прибывавший за рыбой и торговлей, надолго застревал у этой отмели. К полудню про бой говорила вся бухта, к вечеру пушек в рассказах стало уже три, а к следующему утру — семь, и одна будто бы стреляла сама.

Сплетни переходили из уст в уста, не миновав никого, а мне того и надо! Реклама обязана бежать впереди товара — особенно когда того — буквально кот наплакал!

Потом что, если смотреть беспристрастно, дела у нас шли не очень. Раненые стонали у лекаря, гребцы с канонерки еле волочили ноги. Да и сама лодчонка пострадала и сидела теперь в воде ниже положенного — за ночь набрала порядочно.

Сукин обошёл её с утра и выкатил мне полную дефектную ведомость.

— Крепления разболтало, Ваше сиятельство, станок гуляет. Средний брус треснул. Борт повело, у носа доски обгорели. Третий боевой выстрел я делать не рискнул бы — утопнем, как кутята. Тренировались-то мы на ослабленных зарядах, порох жалели… И заряжали в бою вчетверо дольше против прибрежных тренировок. Срам получился, а не артиллерия!

— Но ведь сработало же!

Сукин поглядел кисло:

— Один раз — да!

Глядя на импровизированную канонерку, я не мог не признать его правоты. В тот раз мы взяли верх на голой внезапности. В следующей схватке на кураже не выедешь, тлинкиты — ребята жёсткие, к неожиданностям привыкают быстро.

А значит, что? Значит, дальше за нас должен был воевать их страх! И надо поспешить подпитать его новыми слухами, пока действие прежних не выветрилось.

Гонцы, пришедшие накануне с белым пухом на носах каноэ, ждали ответа. За ночь к их лодкам прибавилось ещё две.

— Наши роды в последнем нападении не были, — степенно переводил Фрол за старшим. — Добычи с русских не брали. Войны не хотим: нам бы ловить рыбу и торговать.

— А Котлеан вам кто — сват? Брат? Почему от него не отрекаетесь?

Гонец пообещал больше с Котлеаном не союзничать. Но и давать аманатов готов не был.

Затем, один за другим, выступили остальные. Та же история: на словах обещают, а заложников дать отказываются. Высказались и смотрят на меня с покерфейсами.

— Мало!

Фрол перевёл. Делегаты переглянулись: как это — мало?

— Давайте аманатов. Все давайте, от каждого рода. Или всё, или ничего!

И пока они хлопали глазами, я встал и пошёл смотреть, как чинят канонерку. Пусть посидят. Наглость сродни картечи: бьёт кучно и в упор.

* * *

Где-то час они перетирали тему между собой. Затем Кетль прибежал и позвал меня в круг.

Старший из делегатов, тощий старикан с цепкими глазами начал меня укорять:

— Перед путиной русский вождь говорил послам: кто отойдёт от Котлеана и не встанет ни на чью сторону — с того спроса нет. — Старик глядел мне прямо в глаза, и Фрол переводил медленно. — Теперь ты требуешь аманатов. Где правда?

Умный, чёрт. Такому палец в рот не клади — по локоть отхватит!

— Ну, так всё правильно, — согласился я. — Кара — это когда приходят с ружьями, жгут дома и всё такое. А на вас никто не нападает. Аманат — дело другое: это не кара, а гарантия. Вы ведь моему слову верите не просто так, за ним пушки, торговля и вчерашняя битва в протоке. А ваше — чем подкреплено? Ему тоже нужна опора. И заметь: условия для всех одни, что тебе, что соседу твоему. Особых условий мира за спиной у других никто не получит!

Старик выслушал и кивнул. Мой ответ он явно собирался пересказывать у своего костра — в точности.

— Многие думают, — завёл он затем издалека. — Пусть русский вождь сам объедет поселения и окажет каждому уважение. Каждый из них — гора, а к горе ходят сами.

Ага, разбежался. Месяц болтаться по протокам, в каждом доме заново торговаться, и в каждом с меня сторгуют что-нибудь особенное. А за это время и ход сельди закончится!

— Ну, уж нет! Хотят говорить — зовите их на переговоры. Мне некогда с каждым поодиночке договариваться. Без вас дел полно!

И, чтоб дважды не вставать, велел Фролу повторить условия. Чтобы участвовать в путине, колошский род должен прекратить помогать Котлеану, вернуть русских пленных, коли они у него есть. Дать в Ново-Архангельск одного аманата. Взамен мы не трогаем его промысловые баты, торгуем — только сами, иностранцев не пускаем — и показываем безопасные места лова. Чистый вин-вин, как говорили лысеющие коучи на бизнес-тренингах.

И ещё одно: люди из мирных племён смогут наниматься на службу в Компанию. Кто пойдёт к нам грести, воевать или иным образом работать, тот получит плату. За то, что ты просто перестал кусаться, здесь не платят — иначе завтра каждая собака в заливе потребует жалованье за то, что рычит, но не кусает. Оно нам надо?

Делегаты уплыли — думать и собирать вождей. А вечером, без чужих ушей, мы сами собрались у Баранова.

Кусков разложил по столу свои бумажки:

— Планы у вас грандиозные, Фёдор Иванович. Да только как бы нам в трубу с ними не вылететь! Нанять колошей на работы заманчиво, но чем платить? Рыба, сами знаете, самим нужна. Медь пока есть, но она не бездонная. Раздадим — что делать будем?

— Бат у меня три, — добавил Сукин. — В свежую погоду им на воде делать нечего — зальёт ко всем чертям вместе с артиллерией. Фальконет заряжается, сами видели, как старик по лестнице ходит. Ружей хватает, спору нет, только метких стрелков — кот наплакал.

Баранов дослушал и подвёл черту:

— Опасную игру затеваешь, Фёдор Иванович. Соберёшь их всех разом — они всё это и разглядят. Люди глазастые, торговые. Разглядят — и вернутся к Котлеану, да ещё и расскажут ему, что русских можно брать голыми руками.

Всё-то он верно говорил. Собственно, по уму выходило: сидеть тихо, брать перебежчиков поштучно и молиться, чтобы слава о пушке пожила подольше. Только слава — товар скоропортящийся, хуже сельди: не засолишь — протухнет! А солят её одним — новыми страхами.

— Если нельзя победить, запугаем!

Баранов поднял бровь. Я пояснил, как учили в моей прошлой жизни:

— Хороший понт дороже денег!

Фрол поперхнулся, Кусков перекрестился, Сукин заинтересованно подался вперёд. Баранов пожевал губами, но спорить не стал — купец в нём уже прикидывал, что понт и вправду дешевле меди.

Следующие дни поселение работало на спектакль. Архипыч с Ефимкой внимательно выслушали моё задание.

— Батюшка Фёдор Иванович! — сразу же запричитал старик. — Какой в этом смысл? Оно же только выглядит, как ваша труба, а толку никакого!

Ефимка молча обдумывал заказ: трубка из дерева, крашенного под латунь, и никаких стёкол.

— Толк будет, старик! Мне не прибор нужен, а обманка! Чтобы только издалека казалось, что здесь такая же труба, как на моём штуцере. Поняли?

Отобрали четыре десятка английских ружей, одинаковых, как солдаты в строю. Ефимка вызубрил наизусть, кто где стоит, у кого какой ствол и куда бежать, когда я крикну. Сукин расписал будущий проход по бухте: три баты боевые, три обычные — с деревянными макетами под щитами, а одна настоящая потом покажется ещё раз из другой протоки и изобразит собой четвёртую. Кстати, стрельбище тоже выбрали: ровный берег у частокола, чтобы глядеть было удобно, а подходить близко — незачем.

Короче, к вечеру из мастерской принесли первый «прицел». В ладонях он глядится дурацкой крашеной чуркой — чистая профанация, а не оптика. Зато с тридцати шагов — хоть сейчас в арсенал, такому реквизиту и Голливуд бы поверил. Я приложил его к ружью, отошёл, полюбовался.

— Теперь осталось сделать так, чтобы они смотрели только издалека.

* * *

Роды съезжались три дня. Баты подходили поодиночке и парами, и каждая делегация приставала отдельно от прочих — на своём куске отмели, со своим костром. Общего решения нет, говорила эта россыпь огней: мы тут каждый сам по себе. Ну-ну!

Зато глаза у всех работали одинаково: гости ходили по отмели и ощупывали взглядом всё подряд, как выездной аудит, — батареи на мысу, «Елисавету» на рейде, караулы у складов, трофейные баты с дырами от картечи. Возле канонерки задерживались дольше всего. Близко к ней не подпускали, но от этого она делалась только страшнее.

Мы намеренно не торопились. Три дня не начинали никаких разговоров: пусть насмотрятся, обменяются слухами и переврут друг другу число пушек в большую сторону. Слух — как тесто: чем дольше стоит в тепле, тем выше поднимается. За три дня поднялось — охренеть можно. Кетль каждый вечер докладывал расклад: эти прибыли сами, те прислали младших родичей — уважение пополам с осторожностью, а два рода не явились вовсе. С Котлеаном остались, стало быть. Ну и чёрт с ними! Хоть мы, конечно, запомним.

На четвёртый день собрали совет — на стрельбище у частокола, под открытым небом, чтобы за моей спиной стояла батарея, а за ними — вода. Мелочь, а давит. Тут же, шагах в полусотне, стояли козлы с ружьями — четыре десятка стволов с «оптикой» под караулом. Смотреть — сколько угодно, подходить — нельзя!

Мира я просить не стал. Наоборот.

— Русские могут воевать хоть до лета! — объявил я, и Фрол раскатил перевод по всей отмели. — Рыбы у нас вдоволь, пороха хватит, а пушки, сами видели, теперь ходят по любой воде. Но те, кому война больше не нужна, могут с нами договориться. Им мы обеспечим безопасность, торговлю и место на промысле. Захотят — пойдут к нам на службу, за медь. И будут хозяевами своих родов, как были. А кто останется с Котлеаном… — Я кивнул на трофейные баты у пристани. — Полюбуйтесь, что тех ожидает!

Лица делегатов не дрогнули — хоть портреты с них пиши. А потом пошёл перекрёстный допрос, и я их почти зауважал: спрашивали не об ерунде, а строго по делу. Но я подготовился к самым каверзным вопросам. Врал вдохновенно, как Штирлиц в кабинете Мюллера.

— Сколько у русских лодок с пушками?

— Считайте по выстрелам. Только сразу предупреждаю: пальцев не хватит!

— Дойдёт ли такая лодка до дальних проток?

— Для того и строилась. Ходит там, где «Елисавета» днищем скребёт.

— А если придут англичане с большими кораблями?

— Приходили уже одни такие. Спросите капитана Хейга, понравилось ли ему у нас.

— Почему русские берут аманатов, а своих не дают?

— Ну, так не мы же к вам пришли! Кому мир нужнее, тот и обеспечивает гарантии.

— А после Котлеана вы не приметесь за остальных?

— Мы здесь торгуем. Война портит цены, а мёртвый сосед мехов не приносит.

Но они не унимались, переспрашивали на разные лады, с заходами и подковырками, и я чуял, что разговор вязнет. Слова они уже слышали, трофеи уже видели. Но лёд недоверия не трескался. Этим людям нужно было что-то увесистее слов, но для наглядной демонстрации мне нужно было, чтобы они сами подняли нужную тему.

Не выдержал — кто бы сомневался — давешний сухой старик с глазами торговца. Он поднялся, выдержал длинную паузу для солидности и сказал то, ради чего всё и затевалось.

— Мой род не хочет умирать за Котлеана, — перевёл Фрол. — Но песням у костров вождь не верит. Прежде чем отдать аманата, он желает увидеть сам, правда ли русское оружие таково, как о нём поют. Слова легки, говорит он. Покажи!

По рядам прошёл согласный гул.

Я, разумеется, изобразил недовольство. Подумаешь, оружие им покажи! Может, ещё казну открыть и жён на ночку предоставить? А на самом деле внутри меня всё плясало от восторга. Вот вы, голубчики, и попались!

Пока они галдели, Сукин запустил представление. Из-за мыса в бухту вошли баты — одна, другая, третья, все с закрытыми щитами носами, и на каждом носу угадывалось что-то тяжёлое. За ними ещё три, чуть мористее, не подходя близко. Шли красиво, строем уступа, не торопясь — фарватер здесь наш, вода наша, ходим, как хотим. Гости на брёвнах считали вслух. Потом одна из бат скрылась за островком, а через время вывернулась из другой протоки — и счёт у зрителей сбился. Семь? Восемь? Сукин, собачий сын, дирижировал этим парадом с берега, по одним ему ведомым отмашкам, и морда у него была каменная, чисто капельмейстер на высочайшем смотру!

Ну всё, подумал я почти с нежностью. Восемь канонерок, ага. Да у нас столько фальконетов не наберётся, даже если пустить в дело старьё, из которого и на суше ослабленным зарядом один раз выстрелить стрёмно!

— Это наши лодки. А ещё у нас стрелки с новыми ружьями — такими, из которого я свалил Скаутлельта, — закрепляя успех, важно заявил я. — Они без промаха бьют на сто пятьдесят шагов. Вон, Кетль знает. До сих пор нагрудник пробитый таскает!

Кетль подтвердил — и с удовольствием, в подробностях, с показом дырки.

Гости разом обернулись к козлам у частокола. Четыре десятка стволов с «оптикой» глядели над бухтой, как маленькие пушки. Спрашивать, зачем ружью вторая труба, после парада бат никто не стал. И так верили, благо с расстояния это проще.

К вечеру часть гостей запросила разговора о деле. Но несколько человек, самых осторожных, всё же упёрлись.

— Не только я решаю, — развёл руками самый упрямый. — Без старших такое не делается. Надо ехать, советоваться.

Ладно. Я отвёл им время до конца хода сельди и повторил через Фрола: условия для всех одни, а для опоздавших они станут тяжелее.

И тут с дозорной вышки заорали: «Парус!»

Стрельбище смело, как ветром. Сукин, не дожидаясь команд, погнал людей к батареям, делегаты повскакали с брёвен, как при учебной тревоге, а наши все разом вспомнили мои байки про англичан. Да и у меня, признаться, под ложечкой засосало: если Фрейзер выбрал именно этот день — весь мой спектакль пойдёт на корм рыбам вместе с декорациями.

Судно вывернулось из-за дальнего мыса, и с «Елисаветы» замахали: свои! Шхуна «Эбигейл» — ещё один «рояль в кустах» моего спектакля, только не заготовленный мной заранее.

Я выдохнул и стал смотреть, как шхуна катится к рейду. У борта среди матросов торчала фигура на две головы выше остальных — чёрная, седая и необъятная. Старый знакомый с Санта-Катарины, собственной персоной.

И тут в голове у меня снова щёлкнуло. Спектакль-то, выходит, ещё не кончен. У антрепренёра нашёлся ещё один номер в программу.

На «Эбигейл» я поднялся, едва она отдала якорь, — не утерпел. Джерри Уоткинс встретил меня у трапа довольный, как кот возле сметаны, но начал с покаяния: торг в Кантоне вышел с накладками.

Соли он привёз всего ничего. Китайцы чужим её не продают: весь торг — через компрадоров, а те отпускают соль только как корабельный припас, по бочонку на судно. Зато риса взял вдоволь, дешёвого плиточного чая — гору, да ещё тамошней водки байцзю: дрянь редкостная, но горит исправно и уходит влёт.

— А это, граф, ваш свинец. — Джерри с виноватым видом откинул парусину в трюме. — В Кантоне за него давали слёзы. Вёз обратно балластом.

— И правильно сделал! Забираю весь, он мне и в бронзу пойдёт, и на пули. Война на носу — свинец нынче дорог.

Дальше пошли цифры — и они меня порадовали. Сандал — четыреста сорок два пикуля — ушёл за тринадцать тысяч пиастров. Полторы сотни каланьих шкур, моих личных, — ещё за три тысячи. Остальные сто тридцать, похуже, — за девятьсот пятьдесят. Я мотал на ус: калан идёт по двадцатке за штуку, выручку будущих рейсов можно прикидывать точнее.

— Ещё там в цене рысь, — делился Джерри. — Медвежьи тоже берут, но забавнее другое: шкура — так себе товар, а вот лапа — деликатес для богатых столов. За лапы платят отдельно!

Во дают, черти. Я сделал зарубку на память: этого добра по здешним лесам бродит немерено — правда, каждая лапа пока при хозяине и сильно возражает. Китайцы вообще скупают прорву диковин — от черепашьих панцирей до сушёных морских гадов, это я помнил. Составить бы список — да кого можно расспросить толком?

— Кстати, а самих китайцев привезти можно? — спросил я. — Не товар — людей. Работники нужны: мастеровые, огородники, рыбаки.

— Можно, — подумав, кивнул Джерри. — Хоть и непросто: народ на юге голодный, на заработки идёт охотно. Только платить надо серебром и вперёд, чтобы человек сразу оставил деньги семье. Без этого никто на чужой берег не поедет.

М-да-с, неприятно. Но, с другой стороны, понять их можно, системы моментальных платежей сейчас нет, а люди уезжают на годы.

Дошла очередь и до прочего товара: полсотни добрых рыболовных сетей, тюки нанки — плотной, дешёвой, самое то для лавки на Ситке — и шёлк, тяжёлый и гладкий, как вода в штиль. Нанку — в торговлю, решил я сразу. А шёлк — товар для больших людей: вождям такой подарок приятнее меди, да и Моана с Теей в шелках будут глядеться не хуже королев.

— Сети деланы с вашей же, одна в одну, не отличить! — похвастал Джерри напоследок. — Китайцы, граф, по образцу изготовят что угодно: покажи вещь — вернут дюжину таких же.

Прям как в двадцать первом веке, подумал я почти с ностальгией. Мировая мастерская уже открылась — просто вывеску пока не повесила.

* * *

После парада дело пошло веселее. Тем же вечером три рода объявили, что выходят из войны, наутро подтянулись ещё два — клиенты дозрели. Условия принимали без торга, единые, как и было обещано: Котлеану не помогать, на русских и их друзей не ходить, пленных вернуть, аманата дать. Взамен — безопасный промысел и торговля.

Несколько родов, самых осторожных, попросили срока «подумать». Ладно, думайте. Врагами я их объявлять не стал, только напомнил через Фрола: после хода сельди прежних условий не будет!

И вот один из дальних родов привёз плату, которой я ждал больше любых аманатов. Женщину сняли с баты, поставили на гальку, и над только что гудевшей пристанью вдруг сделалось тихо.

Она стояла в чужой драной парке, худая до костей, с тёмным, выдубленным лицом, и смотрела сквозь людей. Постояла так, качнулась. Потом увидела над складом крест нашей часовенки — и медленно, страшно завыла, оседая на колени. Никто не двинулся с места. У меня внутри что-то повернулось и стало очень тихо: вот она, настоящая цена всей этой войны — не баты и не медь.

Дальше я коротко скомандовал: накормить, лекаря, к женщинам. Моана с Теей уже спешили к пристани сами, никого не дожидаясь, — подхватили её с двух сторон, заворковали на своей ломаной смеси наречий, и она уцепилась за них, как ребёнок

А Баранов удивил меня по-настоящему. Полез за пазуху, достал медный крестик — тот самый, осенний, что нашли у пленных, а он так и таскал при себе, — догнал и молча вложил ей в ладонь. Она сжала кулак и посмотрела на него так, что Александр Андреевич, старый купец, отвернулся и долго сморкался в сторону моря.

Роду, который её привёз, я заплатил при всех — щедро, не торгуясь, медью и товаром. Хотя прекрасно понимал: эти же люди её, скорее всего, когда-то и покупали. Уралов думал о том же и подошёл ко мне чернее тучи.

— За свою же, русскую — им же и платить⁈ Да я бы с них, сволочей, шкуру…

— Знаю. Но это подождёт. — Я кивнул на баты у пристани. — Смотри, что сейчас увидит вся вода: за живых русских здесь платят, и не скупятся. Понесут нам пленных наперегонки, со всех проток! А расплата с виновными никуда не денется, терпение исподволь своё берёт!

Уралов поиграл желваками, но смолчал. Он умел ждать — этому в плену учат крепко.

Аманатов привезли к вечеру того же дня — молодых, насупленных, в лучших родовых нарядах. Принимал я их демонстративно, на виду у всех делегатов: никаких верёвок, кормить со всеми и ходить по поселению свободно, а за частокол — под присмотром. Пусть каждый гость увезёт домой простую мысль: у русских слово держат даже с заложниками. И сравнивают с Котлеаном, который и с союзниками не всегда его держит.

Короче, вечером был пир. Не разгул, а политическое мероприятие со строгой сметой: свежая сельдь горами, мясо и немного хлеба, ром — по чарке, под личным приглядом Архипыча. Старик стоял над бочонком, как вахтёр над связкой ключей, и цедил, будто собственную кровь.

— Нехристям — и наливать, — ворчал он мне вполголоса. — Батюшка граф, да они ж сызнова в раж войдут!

— Потому и наливаем только по одной. Мне нужно, чтоб они запомнили этот вечер, а не забыли всё, упившись.

Гости ели, музыка играла, вражды не было — и ровно в тот час, когда все разомлели, я запустил последний номер программы.

С главным артистом я сговорился ещё днём, на «Эбигейл», — на смеси английского, жестов и общих воспоминаний о Санта-Катарине. Старик выслушал, что от него требуется, поглядел на предложенную плату — сукно, нож и новую тёплую одежду — и захохотал так, что с вант посыпались чайки.

Чёрт знает что, а не кастинг: артист согласился раньше, чем я договорил. Первый в этих широтах контракт шоу-бизнеса заключили быстрее, чем в девяностые открывали ларёк.

Потом его час раскрашивали: белые и красные полосы по чёрному лицу, медвежья накидка на плечи, в руку — кузнечная кувалда. И последний штрих, от которого он сам ржал до слёз: на плечо ему усадили Министра. Кстати, макак к старику прикипел ещё в рейсе и сидел на нём, как влитой.

Когда ЭТО вошло в круг света, пир кончился. Гость у дальнего края подавился сельдью, кто-то опрокинул чашку, а двое вскочили и своротили лавку. Чёрный великан в боевой раскраске, на две головы выше любого воина, стоял в отблесках огня и мерно поигрывал кувалдой, а на плече у него сидело маленькое хвостатое существо в красной шапочке и по-хозяйски скалило зубы. Данте со своими кругами нервно курит в сторонке. Старейшина, забыв солидность, спросил у Фрола дрожащим голосом: кто… что это⁈

Я неторопливо отхлебнул из чарки, выслушал перевод и ответил:

— Это — злой дух. Самый злой из всех, что живут за большой водой. Я выторговал его службу у тьмы!

Дух, отыгрывая гонорар, обвёл гостей белыми глазами и гулко ухнул. Министр снял шапочку и раскланялся. Охренеть, гастроль удалась! По-моему, где-то в этот момент коалиция Котлеана и закончилась: с пушками ещё можно воевать, а вот с чёрными духами и хвостатой нечистью — увольте! Люди забудут условия и цифры, а вот про духа с обезьяной будут рассказывать внукам, и с каждым пересказом он подрастёт на голову!

Через день, проводив последние баты, Кетль подвёл итог. Из прежнего союза Котлеана вышла добрая половина родов, ещё часть засела выжидать — эти воевать с нами не пойдут, разве что добивать присоединятся. Вот только с этим у Котлеана всё больше проблем.

Число воинов, которых он может собрать разом, ужалось втрое. Запасов его люди за путину не сделали — какая рыбалка, когда на тебя открыли охоту? Нашим и союзным промыслам они всерьёз помешать так и не смогли.

Я слушал и кивал: дипломатическое наступление удалось. Конечно, Котлеан не исчез, он лишь ослаблен. При нём остались самые непримиримые, те, кому терять нечего. Таких в моей прошлой жизни звали отмороженными, и связываться с ними всегда выходило себе дороже.

Кетль договорил и добавил, понизив голос: Котлеан уже знает всё — и про совет, и про аманатов. Поклялся перед своими: каждого, кто предал, он убьёт своей рукой.

Я взял у Фрола лист со списком оставшихся родов. Короткий стал список, обозримый — и хрен кто из него теперь от нас спрячется.

— Вот и хорошо. Теперь хоть понятно, кого бить!