Сельдь мы ждали, как на стройке ждут фуру с цементом: сроки горят, аванс проеден, все ходят злые. Только наш груз должен был прийти сам и не по дороге, а морем. Птиц над заливом с каждым днём прибывало, чайки орали как оглашенные, а тлинкиты божились, что видели первые серебристые всплески. Косяк шёл где-то рядом, но к нам пока не сворачивал. Опоздает на месяц — и дело дрянь!

Хозяйство к приходу рыбы готовили без моих понуканий. Кусков гонял народ с утра до темноты и достал уже всех, тем более, что люди работали без понуканий: доделывали сети, конопатили бочки, набивали ледники снегом. Коптильни стояли пустые и вычищенные — хоть сейчас загружай. А я ходил и смотрел. Все наши планы держались на трёх неделях рыбьего хода. Соль есть, бочки готовы, руки найдутся — а без рыбы вся эта красота не стоит ни хрена!

Лихорадочно готовились не только мы, Тыгак говорил, что в тлинкитских селениях сейчас то же самое — вяжут корзины, чинят ловушки, старики нюхают ветер. Рыбий ход тут один на всех: и на друзей, и на врагов, и на тех, кто пока не решил, кем ему выгоднее быть.

Утром серединой залива, не таясь, к Ново-Архангельску подошли баты двух родов — из тех, что осенью отдали нам аманатов. На носу передней баты белел орлиный пух — мирный знак, это я уже знал. Воинов при них сидело всего ничего, оружие лежало на днищах. В общем, драки эта делегация не искала.

Говорить решили в одном из недавно построенных бараков. На дворе — холодновато ещё, все поневоле начнут торопиться, а нам спешка в отношениях с «почти союзниками» не нужна. В конторе же у Баранова — тесно!

Старший из переговорщиков держался настоящим послом: спина прямая, бобровый плащ, речь размеренная. Фрол переводил и мрачнел. Выходило вот что: Котлеан и его союзники предлагают на время хода сельди водяное перемирие. Пока идёт рыба, на воде никто никого не трогает. Рыба, дескать, общая, а война подождёт. Водяное перемирие, стало быть. Чисто по Киплингу — жаль, автор ещё не родился.

Быстро стало ясно, что хлопочут наши гости не за Котлеана, а за свои интересы. Баранов повертел предложение так и этак и задал вопрос, который вертелся на языке у всех:

— А мы тут при чём? Промеж собой замиряйтесь, коли душа просит. Наше-то слово вам на кой?

Посол ответил длинно и горячо. Фрол выслушал и выдал главное:

— Без русских перемирия не будет!

И дальше выложил всё как есть. Сельдь тут — основной продукт питания: месяц хода кормит роды весь год, а кто остался без запаса, тот зимой уже гложет ремни. Ради спокойной путины тлинкитские роды договорятся промеж собой хоть завтра, дело привычное. А вот мы — дело другое. У нас есть «Елисавета», пусть с небольшими, но все же, пушками, способными наделать бед. А гружённая рыбой бата — не боец: тяжёлая, медленная, на ней бабы и добыча.

Так что, пока русские не связаны словом, ни один человек Котлеана спокойно на воду не выйдет, картечь у мыса помнили все. Чистый рэкет наоборот: сами пришли просить, чтобы их не трогали.

Лейтенант Сукин до того скучал у окна, а тут оживился и заявил с таким удовольствием, будто ему выдали жалованье за год вперёд:

— Надо же! Боятся нас, Александр Андреевич, крепко боятся!

— Приятно, — сказал я скромно. — Когда тебя боятся раньше, чем ты что-то сделал, это экономит порох.

А во мне тёплой волной поднимался азарт. Оп-па! Ещё месяц назад мы гадали, с какой стороны Котлеан полезет нас резать. Теперь он сам прислал людей — просить, чтобы мы придержали силу. Охренеть, как жизнь повернулась! Мира просят, когда припекло, — это вам любая братва с района подтвердит.

А ведь грех не воспользоваться ситуацией! Взять и навтыкать этим котлеановским, встретить картечью, чтоб небо с овчинку показалось. И даже искать никого не надо: рыба сама укажет, где их брать. Тэ-э-экс-с… Это надо обмозговать!

Посредников отправили ждать — Баранов велел поставить им угощение и пообещал дать ответ к вечеру. Едва за ними закрылась дверь, грянул спор.

— Раз боятся, значит нужно их бить! — Сукин рубанул ладонью воздух. — Лучшего случая не будет!

Уралов поддержал его, он говорил ровно, без нажима, и от этого делалось не по себе:

— Верно. На путину люди Котлеана сойдутся к ловушкам — места известные. Народу в баты посадят вдвое, пойдут гружёные, тяжёлые, борта у самой воды. От ловушки не разбежишься, к берегу не всякий успеет добраться. А «Елисавета» перекроет протоки и станет брать их по одной, как уток на манке.

— Два прохода там всего! — Сукин уже загорелся и азартно строил планы великой морской виктории над дикарями. — «Елисавета» встанет у южного, засада у северного — и к концу путины у Котлеана ни бат, ни запасов. Голыми руками потом их возьмем!

Баранов слушал, сложив руки на животе, дал военным договорить и только потом повернулся ко мне:

— А теперь глянь с другого боку, Фёдор Иванович. На воде в путину все вперемешку: рядом с людьми Котлеана рыбу берут роды, которые нам худого не делали, и друзья наши новые — там же! С борта не враз разберёшь, где чья бата. Начнём палить посреди общего промысла — зацепим и тех, кого не надо, а такого здесь не забывают. В ответ они не дадут ловить сельдь тем родам, что к нам приходили. Потеряем союзников!

— И это ещё полбеды. — Кусков будто вбивал гвозди своими доводами. — Ледники полны, коптильни ждут, а класть в них что прикажешь, ежели на воде пальба? Потерять сельдь ради войны нам никак нельзя, одной охотой тут не проживёшь! В этих местах тоже «весенний день потом год кормит!», только за счёт рыбы, а не хлеба! А ртов у нас прибавилось: и свои, и собаки, и работники наёмные, и воины Акаитчо на подходе. Чем прикажете эту ораву потчевать — порохом?

Азарт мой скис. Впрочем, оба они были правы — вот что бесило. Попал я между двух правд, как зерно в жернова. Федя рвался в драку: такой случай, сука, раз в жизни бывает! А Поплавский оценивал последствия, и выходило паршиво.

Я видел такое в девяностые: один умник решил стрясти дань со всего рынка разом — не с одного ларька, а со всех. Через месяц против него скинулись даже те, кто друг другу глотки рвал, и пришёл ему ожидаемый конец. Ударь мы без разбора по общему промыслу — получим предъяву за беспредел. Вчерашние друзья разом решат, что русские со своим корабликом подмяли под себя всю воду: сегодня мы топим Котлеана, а завтра — любого, кто не поклонился.

Нет уж, беспредел — удовольствие дорогое: позволить его себе могут дураки или покойники, и чаще всего из первой категории быстро переходят во вторую.

И тут у меня паззл сошёлся! Мы-то и без сельди перезимуем: на складах привозное зерно, да и «Эбигейл» с товаром вот-вот вернётся — русским голод не грозит. А вот котлеановцам придётся туго, не до войны станет, придётся думать только о пропитании!

И потом, кто сказал, что бить надо всех подряд? Ведь можно ситуацию и иначе повернуть: кто с нами — тот под защитой и ловит спокойно, кто с Котлеаном — тот законная добыча. Свои ловушки мы прикроем, промысел друзей — тоже: пусть работают под нашим крылом, как под охраной чоповцев. Заранее укажем им, где вода безопасная. Гребцам, кто потеряет из-за нас время на промысле, — заплатим и компенсируем продовольствием. И получится, что враг на каждой протоке под приглядом, его пасут, и рыбы ему достанется хрен да маленько.

Проблема на глазах оборачивалась выгодой.

— Перемирие обсуждать будем, — сказал я вслух, и спорщики разом умолкли. — Котлеан просит нас придержать силу? Изволь — только не задаром: у нас тут не богадельня! Условия выставим справедливые: такие, что честному вождю отказаться невозможно. А Котлеан… ну, вы поняли. Согласится — заберём своё без выстрела. Откажется — война продолжится, но виноват в ней перед всеми родами будет уже он.

— А отличать-то как прикажете, Ваше сиятельство? — не сдавался Сукин. — На воде для меня все баты одинаковы.

— На это у нас род Кетля есть. Его люди котлеановых в лицо знают — кровники. Тотемы, татуировки, раскраска батов — они все это знают. Посадим по знающему человеку куда надо, и пусть показывает пальцем.

Сукин крякнул с досадой — чистая победа уплывала у него из рук. Уралов молчал, опустив глаза в стол: у него к Котлеану счёт были побольше, чем у всех остальных взятых вместе. Зато Баранов несколько раз одобрительно кивнул.

Картина маслом: друзья ловят и кормятся, Котлеан голодает, и он же перед всей Ситкой виноватым окажется. Оставалось назначить цену перемирия. Кстати, я её уже назначил и был уверен, что не продешевлю.

* * *

За ночь я продумал каждое слово ответа, и поутру озвучил посредникам через Фрола. Говорил медленно, чтобы им успевали перевести:

— Русские готовы всю путину не трогать промысловые баты — от первой рыбы до последней. Но Котлеан за это сделает две вещи. Вернёт всех русских пленников — немедленно. И даст аманатов: от себя и от каждого рода, что воюет с ним заодно. Слово графа даю, потом отпустим!

Посол выслушал не дрогнув. Переспросил: сколько аманатов, чьих, как содержать станут. Фрол терпеливо толмачил. Потом посол задал интересный, но ожидаемый мной вопрос: а если какой род отойдёт от Котлеана — с него тоже спрос?

Я постарался не показать свою радость и ответил, что с таких спроса не будет! Кто воюет — тот и платит, кто в стороне — тому бояться нечего. Пусть каждый вождь сам решает, чей он. Посол кивнул и попросил повторить — чтобы передать без ошибки.

А я смотрел на этих солидных людей и прикидывал: условия жёсткие, но ни к одному не подкопаешься. Мир нужен Котлеану — вот пусть за него и платит. Аманатов в ответ мы не предлагали. А с чего бы? Не мы к ним пришли — они к нам. Да и риска у нас больше: отказываемся от такой возможности, что у Сукина до сих пор скулы сводит.

Про пленных и вовсе разговор старый: о наших людях за большой рекой Котлеану говорено ещё с осени. Времени было — вагон и маленькая тележка! Просто он с самого начала возвращать никого не собирался.

Ответ пришёл через день, Котлеан даже для вида не поторговался! Пленных не отдаст, аманатов не предоставит, и вообще — русские пожалеют! Угрозу посредник передал, уставившись в пол. Всем видом он показывал, что говорит не от себя, а передаёт чужие слова, за которые ему самому неловко. Ну да, после девяти потопленных нами бат они звучали громко и не очень страшно.

Посредники сидели как в воду опущенные. С другой стороны, всё по-честному: мы предложили понятный выход — их сосед его отверг. Теперь и слепому видно, кто перемирие похоронил. Внутри у меня всё пело, но лицо я держал, как за покерным столом при крупной игре: никакого злорадства, одна скорбная государственная озабоченность.

Я объявил спокойно: свои ловушки защитим, друзей в обиду не дадим, а люди Котлеана пусть выходят на воду на собственный страх и риск. И посоветовал грести побыстрее.

Наши, услышав про отказ, заметно приуныли: война посреди путины никого не радовала. Я подмигнул Баранову:

— Есть одна идея! Но для неё мне нужны три большие баты и гребцы к ним. И не к лету, а вот прямо здесь и сейчас!

Он, естественно, поторговался, но недолго и как-то без огонька. Вскоре дружественным родам уже отправили просьбу: предоставить за оплату три самые вместительные лодки и опытных гребцов. Союзники заохали так, будто я потребовал у них родную бабушку.

Путина на носу, каждый человек на счету.

— Кто за них рыбу ловить будет? Медь хороша, но её нельзя есть!

Резонно, чёрт возьми. Ну, так я и не задаром прошу. Выложил им условия, как пачку баксов на капот: за баты — медь, гребцам — плата, потерянные дни на промысле возместим рыбой из нашего улова, а участки их возьмём под защиту — и никто их не тронет. Старейшины пошептались и ударили по рукам. Поторговались, конечно, — без торга здесь ничего не делается. Но уже к полудню Фрол записывал, кому и сколько меди причитается. Валюта у нас теперь твёрже испанского пиастра.

Баранов, услышав про возмещение из наших запасов, взвился:

— Рыбу колонии — на сторону? Не дам!

— Много крови сбережём, Александр Андреевич! А жизни наших дороже рыбы!

Баранов посопел, пожевал губами — и махнул рукой. Купец в нём поспорил с правителем — и проиграл.

Баты пригнали через два дня — широкие, чёрные, насквозь пропахшие рыбой и жиром. Сукин обошёл их кругом, поковырял ногтем борта, заглянул внутрь, даже зачем-то понюхал и вынес приговор:

— Корыта, Ваше сиятельство. Гнильё. Никакого судна из них не выйдет — конопать хоть до лета.

— А нормального мне и не надо. Мне надо, чтобы один раз выстрелило.

Сукин поглядел на меня, как доктор на тяжёлого пациента. Ладно, пусть смотрит. Что я задумал, знал пока только я — ну и Федя внутри: тот аж мурлыкал от предвкушения. Скоро лейтенант сам всё поймёт — и первым попросит добавки.

* * *

Замысел я выложил Сукину в тот же вечер. Четверть часа он объяснял мне, что я сухопутная дубина, и что так не воюют. Потом замолчал, ещё раз посмотрел на баты — и потребовал плотников.

За корыта Сукин взялся, как хороший автомеханик за убитую тачку: ругани много, но глаза горят. Обошёл все три, простучал днища, в одном месте выковырял ножом труху и сунул мне под нос — полюбуйтесь, мол, ваше сиятельство, на чём воевать станем. Ну а что: на чём есть — на том и повоюем. Чёрт-те что, а не флот, но другого-то нет!

Фальконеты нашлись быстро. Взяли английские, чугунные, те что затрофеили в тлинкитской крепости и впоследствии ставили на береговые батареи. Три штуки сняли оттуда: на берегу они всё равно скучали без дела. Дрянь, конечно, и деньги за неё когда-то плачены, небось, втридорога, но для дела «выстрелить один раз в упор» годились лучше некуда.

Работали при складах, подальше от чужих глаз. Внутрь бат легли поперечные брусья, борта стянули сыромятиной и скобами, чтобы корпус не разошёлся, как гнилой кузов. Поверх настелили дощатое ложе, а станок посадили намертво — болтами насквозь, через всю связку. Тут вся хитрость и сидела: отката нет, пушка составляет с лодкой одно целое, и отдачу принимает весь корпус — бата просто подаётся назад, как плечо стрелка.

Порох — в крытом ящике на корме, картечные заряды разложены по гнёздам, чтобы в горячке не путаться. Гребцов Сукин рассаживал сам, чуть не с безменом в руках: нагрузишь нос — зароемся, скосишь вес на борт — черпнём и опрокинемся. Нос зашили досками от пламени и пыжей — и смотрелось это вроде бронежилета на курьей груди, смешно, но без этого никак.

А спереди пушку закрыли лёгким съёмным щитом. Сдвинул щит — и ствол глядит вперёд, а пока он на месте, наше страшилище хоть в упор рассматривай: обычная грузовая бата, разве что сидит низковато.

Стрелять ходили за остров, в глухую бухту: грохот там вязнет в скалах, а чужих глаз нет. Первые пробные выстрелы я не забуду долго. Первый, сделанный вдоль оси бата приняла достойно: присела и дёрнулась назад, будто в нос стукнули копром, но устояла на ровном киле. А вот когда во второй раз Сукин для пробы повернул ствол чуть вбок, мы едва не утопили всё наше хозяйство. Бату осадило и повалило на борт, через планшир плеснуло ледяной воды — твою мать, а ведь только построили! Гребцы бросили вёсла, двое вцепились в борта, крепления затрещали так, что у меня зубы заныли. Короче, северный песец пробежался рядом — ладони на две, не больше.

Сукин отряхнулся и стал зол и деловит:

— Людей пересадить. Тяжёлое — на дно. Щиты облегчить, крепления удвоить. И стрелять только вдоль оси! Кто повернёт ствол поперёк — утоплю своими руками!

— А в остальном, Иван Андреевич, лодка отличная, — сказал я, выжимая рукав. — Мне нравится.

Три дня подряд гоняли учения — там же, за островом: сдвинуть щит, навести, пальнуть, перезарядить — и так с утра до сумерек. К третьему дню расчёт укладывался в счёт «до ста», а гребцы перестали втягивать головы и креститься на пушку.

Попробовали ядром — смех один: с качающейся лодки не попасть и в сарай. Ну его к хренам, картечь надёжнее. Итого: бить в упор, вдоль оси баты, одним хорошим зарядом.

Любое чудо-оружие сначала пробует убить своего создателя — это у него вроде проверки на профпригодность. Гребцы-тлинкиты после того случая косились на пушку, как на злого духа, и пришлось Тыгаку растолковывать: дух здешний, прикормленный, жрёт только Котлеановых.

Переделали все три баты. Одну назначили в засаду, две — стеречь промыслы, наши и дружеские: пусть стоят на виду и самим видом отбивают дурные мысли. Обычные лодки пошли в разведку и в приманки. Туда я поставил лучших: Кетля с его кровниками — чистый спецназ, только в шкурах — и Уралова. Опаснее дела на этой войне не было, но и злее этих двоих — тоже.

Сам я сел на канонерскую. Раньше полез бы в приманку первым, но уроки этой зимы даром не прошли: рисковать — так с главным козырем в руках. А «Елисавета» по уговору ушла мористее, будто её вся эта возня не касалась вовсе. Пусть соглядатаи Котлеана так и доложат.

А потом пошла сельдь. Не косяк — стихия: вода у берегов потемнела и будто закипела, серебро шло стеной, забивалось на мелководье, в ловушки, чуть не на голый песок. Доставка на дом, только успевай брать!

Птица пикировали на воду без перерыва, подтянулись нерпы и сивучи, дальше по заливу закачались белые спины — белухи пришли плотно перекусить. А где-то вдали виднелись и фонтаны китов.

«Эх, взять бы эту гору мяса!» — вздыхал я про себя. Да, говорят, оно не очень, но там и жира полно, и другие «вкусности». Сделал зарубку на память, сейчас — не до того. Наши сети тем временем брали столько, что засольщики не поспевали, и Кусков впервые за зиму ходил с довольным видом.

Наши приманки принялись за дело на другой же день. Одинокую промысловую бату Котлеана взяли чисто: подошли под видом рыбаков — и дел на минуту! Лодку с рыбой Уралов пригнал к складам и сдал Кускову — тот принял и даже не ворчал, случай небывалый. У большой ловушки Котлеана постреляли поверх голов и по бортам — люди сыпанули в лес, бросив всё — и рыбу, и снасть. Соседей при этом и пальцем не тронули: Кетль сидел в передней лодке и показывал, где чьи вешки. Это было важнее военного успеха — пусть вся вода видит: лупят не всех, а только Котлеановых!

Добыча пошла лёгкая, даже слишком. Я уже начал беспокоиться, что враг отсидится на берегу и вся моя засада прокиснет без дела, но напрасно. На третье утро мимо нас проскочила разведочная лодка, и гребец стоя вскинул весло: погоня! Следом показал три пальца: три баты. И развёл руки во весь размах: одна — большая.

Клюнуло! Теперь главное, чтобы добыча не сорвалась.

* * *

Мы стояли в затишке, в узкой горловине, где протока сжимается меж двух лесистых мысов. Канонерку я с вечера велел притереть к самому берегу и спрятать под нависшие ветки — с воды не разглядишь, пока не упрёшься. Сидеть в засаде — работа для терпеливых, а я к этой породе отродясь не относился, у меня от одного слова «ждать» аж зубы ныли!

Сначала было тихо, только сельдь плескала у отмели. Потом из-за поворота донеслись крики, много голосов разом, и дробный стук вёсел. Погоню мы услышали раньше, чем увидели, и от этого делалось только хуже: сколько там стволов и луков — поди знай! Сердце заколотилось с усердием отбойного молотка. Ставки сделаны, оставалось не сморгнуть — как в покере, когда на кону всё, что есть.

— Ждать! — прошипел Сукин, не отрываясь от щели в щите. — Пугнём раньше времени — развернутся, ищи их потом по всему заливу.

Время растянулось, как холодная смола. Наконец из-за поворота вылетела наша приманка. Гребцы выкладывались по полной и курс держали точно на два белых шеста, что мы вбили у отмели. Прошли створ — и разом ушли вправо, за мелководье, куда тяжёлой лодке хода нет. А следом из-за поворота вывернулся нос большой баты. Здоровенной, в красной родовой росписи, и народу в ней сидело — как семечек в подсолнухе. За ней держались ещё две, поменьше, и расходились ближе к берегам — обходили наших беглецов с флангов.

Пора! Мы почти выскочили из-под укрывавших нас веток, и четыре гребка вывели канонерку на середину — поперёк протоки, носом на гостей. Для них мы были грузовой лодкой, каких на воде десятки: встала на дороге какая-то дура, рыбой гружённая. С большой баты нам даже заорали что-то весёлое: добыча сама лезла в руки, отчего же не радоваться.

Сукин вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

Щит ушёл в сторону. Чёрный зев фальконета уставился вдоль протоки, и на большой бате его увидели — передние гребцы разом бросили грести, будто вёсла раскалились. Но поздно!

— Пали!

Грохнуло так, что небо присело. Канонерку осадило назад и мотнуло, я ухватился за брус, гребцы табанили, тормозя откат нашей лодки, а расчёт уже наваливался на станок, подбивая клинья обратно. Всё заволокло дымом, кислым и белым, а когда его сдёрнуло ветром, я увидел, что натворила картечь, пущенная вдоль набитой людьми посудины. Передних смело. Вёсла брызнули обломками, задние повалились друг на друга, и бата, потеряв ход, покатилась на отмель. Ни развернуться, ни грести, ни атаковать — каша из людей, щепы и крика. Эта бата уже никуда не шла, медленно наполняясь водой. Зрелище тошнотворное, но я не стал отворачиваться. Знал, на что иду.

В ответ полетели стрелы. Две стукнули в носовые доски, а третья нашла цель: молодой гребец из союзных алеутов охнул и сел на дно, зажимая плечо. Следом зацепило второго — вскользь, по одежде. Наш фальконет против их луков — слон против моськи, но все равно неприятно.

Задние баты шарахнулись в стороны и стали разворачиваться, пытаясь уйти, откуда пришли. И тут из-за дальнего мыса, как по заказу, вывернулась «Елисавета». Грохот нашего выстрела был условным сигналом — и отход по воде захлопнулся. На батах это поняли сразу: завыли так, что пожарная сирена сдохла бы от зависти.

С приманок и с нашей лодки ударили ружья — по очереди, как учили: один стреляет, второй заряжает, и огонь не гаснет. Стволов у нас вышло больше, летело от нас чаще, а главное — у нас были пушки.

Спорить с арифметикой враг не стал. Одна бата рванула к берегу и выскочила на камни с разгона — люди посыпались через борта и кинулись в лес, только ветки затрещали.

— Заряжай! — Сукин уже хрипел.

Вот где начался настоящий ад — не в бою, а в перезарядке. Дым ел глаза, под ногами хлюпала вода пополам с кровью, раненый стонал и мешался, станок после выстрела перекосило, и банник лез в ствол, как пьяный в чужую дверь. Кто сейчас поверит, что на берегу мы делали это за сто счётов? Секунды падали медленные, жирные, а вторая бата тем временем изо всех сил гребла, пытаясь спастись.

Я ловил себя на желании заталкивать заряд ладонями. Всё же управились. Второй выстрел вышел кривее первого, но с полусотни шагов хватило и такого: бату дёрнуло, борт брызнул щепой, гребки разом прекратились. На плаву бата осталась — а грести некому!

Стало тихо — только звон в ушах да сельдь всё так же плескала у отмели: ей наши войны безразличны. Подгребли приманки. Кетль скалил зубы и что-то торжествующе орал своим кровникам. А Уралов стоял на носу, страшный и весёлый разом, и требовал идти по следам — в лес, добирать.

— Уйдут же, суки! Дай добрать!

— Стоять! — Я даже удивился, до чего спокойно вышло. — Взяли своё — и будет! Нам не эти беглые в лесу нужны, а чтобы к вечеру про бой в этой протоке вся Ситка говорила!

Понимать-то я его понимал, вот только поступать приходилось по-моему.

Впрочем, и без лесной беготни добились мы многого! Большую бату, побитую картечью, взяли на буксир — и поехала она за нами, как арестованная тачка за эвакуатором на штрафстоянку. Вторую, что поцелее, наши гребцы погнали своим ходом. На дне лодок собрали ружья, копья и луки, прихватили и брошенную рыбу. Ну а что? Не пропадать же ей!

Четверых подранков втащили к себе: раненый пленный живёт дольше и рассказывает больше. Своих перевязали тут же. Гребец со стрелой в плече ругался сразу на трёх языках — значит, жить будет.

В гавань входили процессией: канонерка, обе приманки, трофеи на буксире. Встречала нас настоящая толпа, и смотрели люди, что характерно, не на «Елисавету», красиво стоящую на рейде, а на чёрную низкую лодку с пушкой. И «наши» тлинкиты-работники подходили погладить её борт ладонью. На удачу — сработала ведь! Корабль — он один и большой: где стоит — там и страшен. А вот пушка, которая умеет прятаться в обычной бате, может завтра выплыть из любой протоки. Это было понятно и без переводчика. Туз из рукава достают один раз за игру — зато с каким шиком!

А назавтра дозорные доложили: с юга идут баты. Не торопились, шли медленно, открыто, с белым пухом на носах. Три рода из Котлеановой стаи прислали гонцов — спросить, как им оказаться «в стороне от войны». Про нейтралитет, стало быть, поговорить.

Что ж, похоже, мы своего добились, и вражеская стая начала разбегаться. Поговорим — и цены на нейтралитет я, так и быть, сделаю божескими.