ИНТЕРЛЮДИЯ

Весной, едва улеглись зимние штормы, командор Фрейзер увёл эскадру от Сандвичевых островов, без колебаний взяв курс на Кантон.

Накануне выхода Джон Янг в последний раз побывал на «Касторе» и выложил всё, что собрал за зиму. Русский граф ждёт корабля с товаром, Камеамеа считает дни до его возвращения, а сандаловые рощи уже мысленно запроданы гостю — напрямую и без английских посредников. Слушать это было неприятно, но полезно.

Задачи «Толстой» перед ним не стояло — на бумаге. Командор хорошо помнил тайный приказ Первого Лорда Адмиралтейства: пресечь русское торговое проникновение в Южные моря, средства — на усмотрение командующего. Такие поручения Фрейзеру уже доводилось исполнять: корабль Бугенвиля в своё время так и не дошёл до Иль-де-Франса, и ни одна живая душа не связала это с британским флагом. Опыт имелся — недоставало случая.

Фрейзер уже знал, что «Надежда» всю зиму простояла в Нагасаки. Но Япония отпадала сразу: в тамошние гавани без высочайшего дозволения не пускают никого, а курсировать у входа означало обратить на себя крайне нежелательное внимание. Да и сколько русские просидят у японцев, не знал, похоже, никто, включая их самих. Оставался Кантон: туда, по всем сведениям, должна была прийти «Нева» с мехами.

Беспокоила «Клео». От шлюпа не было вестей с осени — ни рапорта, ни оказии, ни портового слуха. По всякому расчёту ему давно полагалось вернуться от Ситки или хотя бы подать о себе весть с попутным китобоем. Северные штормы, зимовка в глухой бухте, лёд — объяснений находился десяток, и ни одному из них командор не верил до конца. Но менять цель похода из-за молчания шлюпа он не стал, и курс остался прежним — на Кантон.

На рейде Вампоа его ждала картина, от которой захотелось выругаться по-боцмански. Русских кораблей стояло два. Крузенштерн, отвязавшись, наконец, от японцев, привёл сюда и «Надежду» — с компанейским товаром, принятым в Петропавловске. Оба судна кругосветной экспедиции стояли борт о борт, русские торговали, грузились и чувствовали себя в Кантоне как дома.

Вопросы здесь нашлись не у него — к нему. Мандарин от хоппо[9], важный, как вся Поднебесная разом, оглядел фрегат с нескрываемым неудовольствием.

— Что делают военные корабли в торговом порту?

— Что? У русских тоже корабли военные!

— Да. Но они привезли товары. Продают и покупают. Делают мелкий ремонт. А вы?

Крыть было нечем. Фрейзер, сдерживаясь, сослался на необходимость в ремонте, и для вида на «Касторе» действительно завели работы: стучали молотки, ползали по вантам люди, у борта болтались какие-то доски. Мандарин удостоил всё это одним взглядом и отбыл, не поклонившись. Высокомерие здешних чиновников действовало командору на нервы хуже штиля: Королевский флот, гроза трёх океанов, стоял тут в хвосте у писца, как молочница у рыночных весов, — и очередь двигалась ровно с той скоростью, с какой ей хотелось.

Серебро, впрочем, развязывало языки и в Поднебесной. Компрадоры донесли: распродавшись, гости пойдут домой через Индийский океан — офицеры Крузенштерна говорили об этом, не таясь. Фрейзер расписал перехват заранее: выпустить добычу из порта, выйти следом, лечь параллельным курсом за горизонтом и дождаться пустого моря — там случается всякое, а свидетелей не бывает.

«Надежда» снялась с якоря на рассвете. А к полудню на отставший шлюп эскадры у одного из островов дельты насела стая пиратских джонок — ладроны[10] шли на абордаж нагло, будто всю жизнь только тем и занимались, что грабили военные корабли. Два часа пальбы, три разбитые джонки, порванный такелаж и день на приведение шлюпа в порядок. Ровно этого дня и не хватило: «Надежда» растворилась в Южно-Китайском море, и искать её там было всё равно, что ловить ветер сетью.

Оставался Лисянский. «Нева» ушла с рейда несколькими днями позже, и Фрейзер, наученный, не стал болтаться у неё за кормой — повёл эскадру сразу в точку перехвата, на океанскую дорогу к Зондскому проливу. Там встал и приготовился ждать.

Горизонт оставался чист и сутки, и вторые. На третьи командор поймал себя на том, что разглядывает пустую воду, как игрок — сукно, с которого второй раз уводят его выигрыш.

«Неужели он пошел другим путем?»

Он именно это и сделал. Пока эскадра караулила южную дорогу, «Нева» уходила в противоположную сторону — на север, к русским колониям. Когда это сделалось ясно, догонять было поздно и некого: океан велик, следов на воде не остаётся.

В судовом журнале «Кастора» появилась запись о благополучном завершении ремонта. О русских кораблях в ней не было ни слова.

Черт бы их всех побрал!

* * *

В Ново-Архангельск мы вошли в полдень, и я, признаюсь, подсознательно ожидал триумфа. Ей-богу, мне было чем гордиться: люди целы все до одного, девять бат Котлеана лежат на дне и на гальке, у нас новый союзник с тремя батами в кильватере, найден медный торг у атапасков, а в мешке под мышкой — куски кварца с золотой нитью. Я даже порядок выкладки продумал, как перед хорошей презентацией. Сначала мех, следом союзник, за ним руда, а золото — на десерт, чтобы Баранова проняло.

На берег высыпала половина поселения — ну чисто встреча парохода в райцентре! Бабы, промышленные, мальчишки, собаки. Три баты Кетля пристали чуть в стороне, и на них поглядывали безо всякого удивления: союзные колоши тут ходят который месяц, привыкли.

Баранов стоял у самой воды. Я сошёл по сходням, раскинул руки — и не успел ничего сказать.

— Живой! — произнёс Александр Андреевич таким тоном, каким объявляют покойника. — Ну, слава богу. А теперь извольте объясниться.

— Александр Андреевич, у меня…

— У вас бумага, я знаю. — Он вытащил из-за обшлага мою же разрешительную грамоту и потряс ею в воздухе. — Ну и что, что бумага есть? Всё одно живой вы полезнее! Зачем на рожон-то лезли?

Вот тебе и триумф, мать моя женщина. Здравствуй, родная контора: результат интересует всех, но сперва — объяснительная.

— Затем, что теперь у нас есть медь атна, — начал я, загибая пальцы. — И дорога к ним. Союзник вот, извольте видеть, с тремя батами. И…

— И что?

Я полез в мешок и достал камень, и Баранов его взял, повертел, поднёс к глазам, увидел жёлтую нить — я даже задержал дыхание, — и положил обратно мне в ладонь.

— Хорошо, — сказал он. — Только вы мне вот что скажите. Если бы вас там убили, кто бы мне про этот камень рассказал?

Крыть было нечем, и я на всякий случай улыбался.

— Иван Андреевич, — окликнул Баранов сходни. — Вы там были. Долго они на волосок от смерти висели?

Сукин спустился, снял шляпу и ответил, гад, абсолютно честно:

— Три баты против девяти. Если бы я на четверть часа опоздал — искали бы вёсла, Ваше превосходительство! — и уже мне, тише: — Ваше сиятельство, я вам ещё на палубе сказал и повторю: себя можно потратить умнее!

Особенно приятно это слышать от мужика, который накануне таранил форштевнем чужую лодку. Вот кто бы говорил!

А потом сквозь толпу пробился Архипыч. Старик шёл на меня, как ледокол, и лицо у него было такое, что промышленные и бабы расступались. Я приготовился к обычному набору: непотребства, Господь накажет, лишат наследства.

— Батюшка Фёдор Иванович! — Он остановился в трёх шагах и вдруг перекрестился. — Ну что же это, а? Что же ты, батюшка граф, чад своих хочешь без отца оставить?

— Каких таких чад? — не понял я.

И вот тут стало тихо. Снаружи-то как раз орали, таскали груз и лаяли собаки. Тихо стало у меня в голове, будто выдернули провод.

Архипыч моргнул. Открыл рот. Закрыл. Оглянулся куда-то мне за спину с видом мужика, который только что уронил чужую тайну на камни и теперь глядит, как она катится.

Я обернулся — и увидел, что Моана с Теей стояли шагах в десяти, рядышком, и обе смотрели на меня.

— Так, — сказал я. — Детей. Множественное число. Я правильно услышал?

Тея — та, что помладше и обычно первой лезет в любую свару, — вдруг покраснела и уставилась в гальку. А Моана шагнула вперёд, взяла меня за руку и молча положила мою ладонь себе на живот. Ничего там ещё через парку не ощущалось, срок не настолько велик. Но смысл жеста понятен насквозь!

Я перевёл взгляд на Тею, и та кивнула, не поднимая глаз. А дальше… я сам от себя такого не ожидал. В девяносто седьмом при известии о наезде на собственный склад, первым моей реакцией был вопрос: «Застрахован ли товар?»

А теперь вот стоял на берегу и не мог выдавить ни звука.

— Обе? — выговорил я, наконец.

— Обе! — подтвердила Моана.

— Погодите! — мозг, наконец, включился, но поехал, как всегда, не в ту сторону. — А когда? То есть — сколько уже? Я же в ноябре уходил на…

Договорить мне не дали. Архипыч возмущённо заблеял:

— Батюшка Фёдор Иванович, ты что, совсем времени счёт потерял? В ноябре уходил, сейчас март… Почитай, половину срока относили!

Тея подняла, наконец, глаза, и в них было столько разного, что я бросил сверяться с календарём. Моана убрала мою руку со своего живота с таким видом, будто возвращала товар в лавку.

— Он снова считает! — сказала она Тее.

— Он всегда так! — отозвалась та.

— Всё, всё! — Я поднял ладони. — Прекратил. Хотя вообще-то, думать и считать — это моя работа!

Архипыч, окончательно перестав чувствовать вину, немедленно взял командование на себя.

— Батюшка, так ведь пелёнок нету! — объявил он на всю пристань. — Ни пелёнок, ни свивальников, ни люльки! А крестить кто будет, я спрашиваю? Отца Гедеона надо с Кодьяка звать! И кормить их обеих надо не как попало, а мясом да рыбой, а не юколой этой вашей собачьей!

Кто-то в толпе заржал. Другие, кажется, уже побежали разносить новость. Я стоял между двумя женщинами, которые молчали и глядели каждая в свою сторону, и медленно осознавал, что триумфальное возвращение отменяется по причине куда более серьёзной.

Потом я сгрёб их в охапку. Тея пискнула и попыталась вывернуться, Моана стояла как каменная, а я обнимал обеих и в голове зрело понимание одной очень простой вещи.

* * *

Мешок с кварцем валялся где-то в углу, про него я вообще вспомнил только к вечеру. Другие нашлись дела, более важные. И только за полночь, когда они обе заснули, а я сидел у печи, вернулся к той самой мысли.

Раньше я рисковал своей шкурой, Принадлежала она только мне, так что я без колебаний и сомнений ставил её на кон, без разницы — в девяносто третьем, в Пномпене или вот в этой протоке между девятью батами.

Интересами других я мог спокойно пренебрегать. А теперь у моего риска появились наследники. И, что характерно, могли появиться вдовы.

Клятв давать не стал — не тот я человек, да и понимал, что совсем от рисков уйти не смогу. Но одну поправку на будущее внёс: цену теперь придётся считать иначе!

* * *

Утром меня срочно пригласили к Баранову. Спал я часа три, соображал соответственно, и по дороге поймал себя на арифметике вовсе не про тендеры с медью. Прикидывал, сколько мне стукнет, когда двое малолетних начнут задавать вопросы.

В горнице у Баранова горели свечи, хотя за окном было уже светло: правитель по такому случаю всегда велел их жечь, чтобы видно было — совещание, а не простые посиделки. Планёрка, в общем! За столом сидели Кусков с бумагами, Сукин со шляпой на коленях и сам Александр Андреевич.

— Ну-с, — сказал он. — Раз уж вы вернулись живым, давайте поговорим о деле. Обсудим, что у нас за зиму сделалось.

И понеслось…

Начали с соли. Рассол теперь пропускают через дополнительную фильтрацию, и соль пошла белее прежней — горчинка осталась, но солить рыбу она не мешает. Поставили ещё две купели. К весеннему ходу подготовились так, как в прошлом году и не снилось.

— Ну, красота же, — сказал я.

— Оно так, — согласился Баранов. — Только у купелей людей нет.

Ледники. Старые расширили, выкопали два новых, места под лёд и рыбу теперь вдвое против прежнего.

— Вот это дело!

— Дело, — кивнул Баранов. — Только лёд возить некому, заготовили меньше половины.

Бараки. Поставили три новых, теперь поселение вместит куда больше народу, чем прежде.

— Замечательно, чёрт возьми!

— Угу. А новым людям нужны жильё, дрова и харч. Чтобы лес валить, рубить дрова, охотиться и рыбачить — тоже нужны люди!

Те-е-ек-с-с. Я начал понимать, куда он клонит, и происходящее нравилось мне всё меньше.

— Малая печь работает, — доложил Кусков, не поднимая головы от бумаг. — Мастер бронзу уже льёт исправно, посуду простую, кольца, пряжки. Просится пробовать чугун.

— Так пусть пробует!

— Отчего не пробовать, — Кусков, наконец, поднял голову. — Печь-то мы поставили, Ваше сиятельство. А она жрёт уголь, как свинья помои. Жгут его углежоги — их у нас двое. Дрова под них валят лесорубы, снятые со стройки. Возить некому вовсе, всех возчиков мы поставили на лёд. Выходит, на одну печь надо человек восемь, а лишних у нас нет ни единого.

Вот так, собственно, и выглядит всякое производство, когда строишь его с нуля: покупаешь станок, а выясняется, что к нему нужны цех, электрик, снабженец и три грузчика. Я это проходил дважды и оба раза удивлялся, как в первый.

Потом слово взял Сукин, и разговор свернул на войну.

— Господа, я повторю для всех то, что сказал Его сиятельству в протоке! — Он положил шляпу на стол. — «Елисавета» одна. Она может либо стоять тут и прикрывать поселение, либо ходить с союзными батами, либо шарить по протокам. Всё сразу — никак. А на отмель за батами я вообще не зайду и к берегу, как они, не пристану, у меня осадка больше.

— И что вы предлагаете? — спросил Баранов.

— Тендеры. Тонн на сорок, а лучше на пятьдесят. Малую пушку на нос, пару фальконетов по бортам. Осадка невелика, ход под парусом и на вёслах. Такой в любую протоку зайдёт и от берега не отстанет. Два тендера — и весь пролив наш.

— Прекрасная мысль! — сказал я, и совершенно искренне.

— А для рек и проток надо канонерские лодки построить! — продолжил Сукин. — Они себя недавно в войне со шведами просто отлично показали. Строить их проще, леса и других материалов требуют меньше, чем тендеры, а могут даже двадцатичетырёхфунтовую карронаду нести.

Я открыл было рот расспросить о подробностях, но тут же прикусил язык. Мой Федя учился на моряка, причем в столице, это он детали рассказывать должен! Поэтому я проглотил все вопросы и снова похвалил Сукина:

— Толково придумано!

— Толково! — Баранов посмотрел на меня как на ребёнка, который хвалит фейерверк, не зная цены пороху. — А кто их строить будет?

Это да, народа много потребуется: судостроители, пильщики, лесорубы, углежоги кузнецы… Но эти хотя бы имеются, просто загружены до предела. А где взять офицеров и матросов на тендеры и канонерские лодки? Артиллеристы к пушкам, которых, кстати, тоже дефицит, мне даже на береговые батареи не хватает.

— Где рабочие руки на всё достать? — задал вопрос Александр Андреевич.

В горнице стало тихо, только свечи потрескивали. Кусков перекладывал бумаги. Сукин уставился в стол.

Строить надо было ещё вчера. А некому, хоть тресни! Вот такой, господа, бизнес-план.

* * *

— Есть где, — сказал я. — Только надо перестать делать всё своими руками.

Баранов поднял бровь.

— В каком смысле?

— В прямом. Нас тут сколько? Две с половиной сотни на всё про всё, включая баб, стариков и Архипыча. А вокруг — тысячи людей, которые умеют валить лес, таскать грузы, ходить на батах и воевать лучше нас. Надо нанимать.

— Колошей?

— И этих, и атапасков, и чугачей, и кодьякцев — всех, кто пойдёт. Работников возьмём на самый простой труд, не требующий языка. Лесорубами, землекопами носильщиками, помощниками углежогов, плести загородки и заездки ставить, груз носить, дрова и уголь готовить. Большего им не доверишь. Затем — воины. Из атапасков и тех тлинкитов, что Котлеана терпеть не могут. Пусть ходят по его земле, жгут стойбища и не дают покоя. Эти — ценнее первых! И третье — наём тлинкитов вместе с их батами. Пусть котлеановских по здешней воде гоняют те, кто в этих протоках родился.

— Тут сущая правда, — сказал Кусков, и я мысленно записал ему плюс. — Половину чёрной работы они снимут и охотно. Я уже пробовал, за железо идут.

— И насчёт воды тоже, — добавил Сукин. — Мои матросы в этих протоках слепые котята. А любой мальчишка с баты знает, где мель, где течение и где напрямик.

Всё шло прекрасно ровно до того момента, пока Баранов не сказал четыре слова.

— Не на что нанимать!

Мне пришли на память слова бывшей жены барона Мюнхгаузена из фильма: «Ты хочешь испортить нам праздник?»

— Ром почти весь разошёлся, — раскрывал он свою мысль. — Зерна мало, да и не ценят они его толком, им наш хлеб непривычен. Соль своя уйдёт вся, до последнего фунта, — рыбу солить. Железный меновой товар — топоры, ножи, котлы — выбран подчистую, а новый будет весной. Если довезут. Чем платить прикажете? Обещаниями?

Ими, к слову, платят куда чаще, чем принято думать. Но не в первый же раз, тут он прав. Впрочем, в этот раз у меня есть готовая идея, так что «испортить праздник» я Александру Андреевичу не позволю!

— Так есть же! — сказал я.

— Что есть?

— Медь!

За столом стало очень тихо, Кусков даже бумаги отложил.

— Мы уговорились ножи бронзовые лить, заготовки делать, — продолжал я. — Печь работает, мастер имеется, кокиль тоже. А кроме того у нас имеется обшивка с «Клео». После того, как мы отложим потребное для атапасков, у нас останется ещё около трёх длинных тонн меди! Но в листе она недорого стоит.

Тут бы мне развернуть мысль дальше, но я, идиот, ждал согласия и замолчал.

— Нет, дорого! — немедленно возразил Кусков. — Сейчас из пуда меди 16 рублей чеканят, но в слитках она все 18 стоит.

Я прикинул в уме. Три длинные тонны — это без малого сто девяносто пудов.

— Да, больше трёх тысяч получается, большие деньги! — согласился я.

— То в слитках, — вставил Баранов. — А листовая раза в полтора-два дороже!

— Это если лист новый, — возразил Кусков. — А у нас он — с корабельного днища, гнутый, дырявый от гвоздей и просоленный насквозь.

— И что же он, по-вашему, дешевле слитка?

— Не меньше! Но и не вдвое против него, не новый же!

— А доставку кто считать будет? — Сукин тоже влез в их внезапную свару. — Медь эту в Россию из Сибири волокут, а сюда через два океана. Тут любая железка на вес золота, а вы про петербургские да лондонские цены толкуете.

— Так и я про то же! Значит, дороже!

— Цены нет вообще, если покупателя нет.

Ну и пошло веселье по кругу. Те-е-ек-с! Один считал по слитку, другой по новому листу. Третий требовал скидку за дырки от гвоздей, а ему набавляли за доставку через два океана. Каждый настаивал исключительно на своей правоте! Кусков полез за бумагой и начал писать столбиком.

Слушал я это минуты три и хоть понимал, что спорят они вообще не о том, чёрт бы их побрал! В точности так мои собственные бухгалтеры когда-то бились за балансовую стоимость склада, который стоял и гнил. Списывать нельзя, дорогой актив! А склад в это время протекал, но им дела не было.

— Господа, — сказал я. — Стойте!

Они не остановились, и тогда я хлопнул ладонью по столу так, что свечка подпрыгнула. Замолчали.

— Вы обсуждаете вопрос, по какой цене она на складе учитываться будет. И дело даже не в том, что там пока лежит лишь небольшая её часть, снятая нами с задравшегося над водой носа.

Тут они приуныли, припомнил, что большая часть меди пока что приколочена к остову, затопленному в Кривой бухте. Но это — мелочь, поработают и достанут. Я же вернул обсуждение к главному:

— А надо — какова её покупательная способность!

* * *

В экономику я лезть не стал: лекцию про оборот капитала тут приняли бы примерно как проповедь в казино. Поэтому заговорил на понятном им языке:

— Александр Андреевич, вы Семёна Баженова помните?

— Помню. Мужик толковый.

— Так вот он сейчас сидит в Ново-Российске и торгует воздухом. У него на руках два бронзовых ножа и пара медных обручей, больше ничего. И этим скудным запасом он уже наобещал атапаскам столько, что они ему руду на год вперёд расписали.

— Как это — воздухом?

— А вот так. Показал вещь, назвал цену, взял слово. Товара нет, а сделка есть! — Я развёл руками. — Он не металл сбывает. Он продаёт уверенность, что медь и бронза у нас будут!

Баранов хмыкнул, но было видно, что заинтересовался.

— Вы же мне зимой сами это и объясняли, — продолжал я. — Помните, говорили, тут на алтын меди можно товара как на рубль купить! Получается, у нас под боком меди тысяч на сто рубликов лежит. Да бронзы — на полторы тысячи добрых шкур! И это — как минимум!

— Это ещё продать надо! — проворчал он.

— Продать несложно, если знать, кому и за что!

И я растолковал разницу — так, как втолковывают человеку, который считать умеет, да делает это не в ту сторону.

В Петербурге медь — металл. У неё есть вес и цена за пуд, и всё, больше сказать нечего. Тут иначе. Тут готовый нож, обруч или пластина — вещь, которой у соседа нет, и не будет, и за неё дают такое, что ни за какие пуды не купишь: людей, время и лодки.

— Мы одним ножом покупаем месяц работы, — сказал я. — Всего-навсего! А пошло на этот нож меньше фунта металла. Посчитайте, во что нам обходится день работы промышленного, которого мы кормим, одеваем и везли сюда через Охотск.

Кусков прикинул. По лицу было видно, что цифра ему не понравилась.

— Много мы не продадим, граф, — сказал Баранов, подумав. — Тлинкиты богаты, но не бездонны. Выбросьте разом три тонны — и будете это добро десять лет сбывать, мех у них не бесконечный.

Хорошее возражение, чёрт побери! Правильное. Вот на нём я его и поймал.

— Так тем более нужно эти средства для найма воинов и работников тратить! — сказал я. — Что вы всё в мех упираетесь, Александр Андреевич? Нам не шкуры нужны, а руки, вёсла и ружья. Мы у них покупаем время, труд и безопасность. Разведку, наконец! Баты вместе с гребцами. Всё, что в Охотске не закажешь и за ассигнации не выпишешь.

— А когда металл кончится?

— Атапаски согласны взамен медную руду давать, цены ей не знают. Сейчас мы трём тоннам радуемся, а там, глядишь, листовую медь сотнями тонн продавать начнём!

Про сотни тонн я, конечно, загнул так, что двумя руками не разогнёшь. Между рудой в чужой земле и листом на складе лежит дорога, плоты, печь, мастер и долгая подготовка. Даже первый слиток черновой меди потребует немало месяцев, а выход на такую мощность — годы! Но я в ту минуту продавал идею, а не отчёт составлял. На торгу же рисуют самую красивую картину из возможных, дальше пусть покупатель сам делит на два.

Баранов, кстати, делал это прекрасно.

— Месторождение не разработано. Дорога — тысяча вёрст по чужой земле. Плоты ваши ещё никто не видел. Вы мне товар описываете, которого нет.

— Есть, — сказал я. — Только не сегодня.

— Вот именно.

Ладно. Придётся зайти с другой стороны, ведь времени у нас было в обрез, а к весне станет и того меньше.

— И вообще, нам надо Котлеана сейчас замирить, пока эскадра Фрейзера не заявилась!

И вот тут в горнице ощутимо повеяло сквозняком. Про Фрейзера все знали, но старались не думать. Британская эскадра придёт обязательно, вопрос только в том, когда именно!

— И первым делом он станет искать себе местного приятеля с обидой на русских. Такой тут уже имеется, сидит к северо-востоку от острова Чичагова, собирает людей и раздаёт баты! — продолжая я. — Если мы к тому времени берег не закроем и колошей на свою сторону не перетянем, Котлеан к ним пойдёт сам! И приведёт с собой всех, кто нас не любит. А это, господа, не девять бат.

Баранов встал и прошёлся по горнице. Он всегда так делал, когда уже решил, но не хотел, чтобы это выглядело как поспешность.

— Предлагайте, — сказал он, наконец. — Формально.

Я и предложил, как учили на переговорах: коротко, готовым текстом, чтобы собеседнику оставалось только кивнуть:

— По чрезвычайной нужде, для найма работников и вербовки союзников против Котлеана, обратить в расход спасённое имущество судна «Клео»: около пяти пудов олова в чушках и посуде, как-то — мисках, кружках и ложках, запасе на лужение и пайку, а также листовую медь с обшивки…

Обороты звучали весомо, они аж заслушались.

— С обязательством учесть при расчётах за спасение или возместить в натуре! — закончил я.

Поплавский внутри меня сдавленно хрюкнул на последних словах. Я его придавил, но настроение он, зараза, поднял. Баранов сел и начал проверять предложение на прочность.

— Первое. Мастерским металл идёт наравне, а не что останется. Печь без сырья не оставлю.

— Согласен!

— Второе. Никакой раздачи из общего котла. Выдаёт один человек, он же за всё и отвечает.

— Иван Александрович! — предложил я. Кусков посмотрел на меня без восторга, но не возразил.

— Третье. Каждый расход в книгу, с именем, весом, на что и зачем. Хоть половину ложки — а запиши!

— Согласен.

— Четвёртое. Сперва — то, что нужно сейчас: работники, гребцы, воины. Украшения родовым старейшинам — после, и по моему слову.

— Снова согласен.

— Вы, — сказал Баранов, — что-то сегодня подозрительно покладисты!

— Мне не жалко условий, Александр Андреевич. Мне нужен доступ к ресурсу!

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Так глядит покупатель, который прекрасно понял, что ему втюхивают, и всё равно берёт.

Указ писали до вечера, и за это была отдельная драка — поменьше первой, зато куда злее. Бумажная работа, мать её! Формулировали чрезвычайную необходимость — так, чтобы в Петербурге не было ощущения, что мы тут металл раздаём дикарям от широты души. Разделяли работников, воинов и владельцев бат: первым платить малым, вторым большим, третьим — по уговору. Прописывали, что имущество «Клео» подлежит возмещению при расчётах за спасение. Спорили, кто ставит подпись рядом с Барановым.

К темноте документ был готов. Александр Андреевич сел, обмакнул перо и подписал, не читая — что у него означало высшую степень доверия.

И три тонны мёртвого гнутого листа, меньшая часть которых месяцами валялась у стены склада, хоть и числилась в ведомости дорогим имуществом, а большая — и вовсе бесполезно пропадала под морскими волнами, в эту самую минуту стали реально большими деньгами.

* * *

Указ полагалось довести до старшего лейтенанта Филлипса, и эту приятную миссию я взял на себя. Британец выслушал стоя, не перебивая, и только на словах «обшивка судна 'Клео» коротко и очень по-английски выругался под нос. Судя по интонации — отнюдь не про погоду!

— Я обязан заявить протест, — сказал он, дослушав. — Вы расходуете имущество, которое вам не принадлежит, без согласия владельцев.

— Заявляйте!

— Я требую занести в протокол, что я возражал.

— Извольте! — Я повернулся к Кускову, который уже разложил бумагу. — Иван Александрович, запишите полностью. Не «возражал», а как он скажет, дословно. И дайте ему подписать.

Филлипс сбился. Мужик готовился к скандалу, не встретил сопротивления и «провалился в пустоту». А зачем нам с ним биться? Протест он выразил, свою пятую точку прикрыл, а делать мы всё равно станем то, что запланировано.

После официальной части я предложил выпить, и он согласился. В этот раз Филлипс спиртным не злоупотреблял, языка не распускал и в друзья не лез. Держался, надо отдать должное, хорошо. Но один вопрос он всё-таки задал.

— Скажите, граф, — он покрутил кружку. — Когда сюда придёт британская эскадра, вы им это повторите?

— Повторю! — сказал я.

«Особенно, если успею подготовиться!» — добавил я мысленно.

Тратить полученные средства я начал на следующее же утро. Решение, не проверенное на деле в первые же сутки, так и остаётся бумагой — это, впрочем, знает всякий, кто хоть раз получал согласование и не успел им воспользоваться.

Собрались у склада, при всех. Явились наши промышленные и сбежались бабы, вышел Архипыч в лучшем сюртуке, приплелись даже мальчишки. С другой стороны стояли Кетль и десяток его родичей, снятых с бат.

Разумеется, первым я подозвал к себе Кетля. Ему я дал ружьё. Хорошее, не торговый хлам — из моих собственных запасов, чищеное, с рогом пороха и мешочком пуль. Взял обеими руками и вручил — как вещь, а не подачку.

По толпе прошло движение. Дать колоше ружьё — это здесь и сейчас не плата и не подарок. И даже не награда! Это, если угодно, политическое заявление!

— Скажи ему, — велел я Фролу. — Что это не за красивые глаза. Первое: он принял русских, за которыми шла погоня, и не выдал их. Второе: его люди перевезли нас через воду, когда идти было некуда. Третье: за это на него и его людей напали, но он от нас не отступился!

Фрол перевёл. Кетль слушал с непроницаемым лицом, но ружьё держал так, что понятно было — не отдаст никому.

Ну и ножи, само собой. Каждому, кто ходил со мной от Якутата до Ситки, — добрый нож: Ефимке, Фролу, Тыгаку, Митрию, Кузьме, Сидору, обоим чугачам и Прокопу. Тот свой немедленно попробовал ногтем и остался доволен.

Роду Кетля — ткань, иглы, сладости и малый бочонок рома ведра на два. Не бочку, заметьте! Разница между щедростью и дуростью, как известно, измеряется в вёдрах.

— И скажи, — добавил я. — Что это — плата за прошлое. За будущее платим отдельно.

Кетль ответил длинно, и Фрол переводил, спотыкаясь. Сказал он, что отвечает только за себя, а за род говорить не может: род решает сам, и старшие ещё будут думать. Но то, что люди Котлеана напали на них подло, в своей же воде, помнят все, и просто так это не оставят.

— Спроси: сколько людей он может привести? — сказал я.

Кетль подумал, посчитал что-то на пальцах и ответил.

— Говорит, что его род человек двадцать пять даст, — сказал Фрол. — Может, тридцать. И к соседям пойдёт, поговорит, у тех тоже к Котлеану счёт имеется.

— Отлично! А когда?

И вот тут Кетль прибавил ещё одно, коротко и совершенно бесхитростно, как о вещи очевидной.

— Говорит: когда скажем. Но только если им заплатят, как атна.

Я чуть не заржал в голос. Сутки назад мы сидели в горнице и, как бухгалтеры, спорили, по какой цене учитывать гнутый лист с корабельного днища. А сейчас передо мной стоял мужик, готовый дать за этот самый лист тридцать вооружённых людей, знающих здешние протоки с рождения.

Вот она, покупательная способность в чистом виде! Живьём, в парке из птичьих шкурок и с ружьём в руках. Картина маслом!

— Скажи, что заплатим, — ответил я. — И что за баты платим отдельно.

Тоже неплохо! Пусть меньше, чем от Акаитчо, но зато местность знают, как свои пять пальцев!