— Фрол, давай сюда топор! — не веря своим глазам, сдавленно просипел я.

Недоумевающий Мезенцев вручил мне походный топорик. С третьего удара я отбил обухом кусок кварца ладони в две, и на свежем изломе опять блеснуло — та же рваная нить, только теперь она лежала у меня в руке.

Взять образец, запомнить место, идти грузиться. Именно так я запланировал. Через минуту оказалось, что белая полоса уходит вправо и вверх, под наклоном… и надо же понять, докуда она тянется, верно?

Через четверть часа я стоял на карнизе саженях в трёх над галькой и долбил обухом по камню. Ещё через полчаса слез, обошёл скалу понизу и нашёл второй выход кварца — шире первого.

«Ещё один, и всё!» Так говорит каждый, кто не собирался напиваться.

Золото попадалось не везде. В одном сколе густо, в трёх подряд пусто, потом опять густо. Как в покере, когда пошла карта: ты уже знаешь, что пора вставать из-за стола, но следующая сдача же может быть лучше. И следующая. И «ещё одна, последняя»!

Я всегда считал «золотую лихорадку» болезнью идиотов. Немытые мужики с лотками, бросившие дом ради тени надежды, которая, к тому же, сбывается ох как нечасто. В казино я насмотрелся на людей этого сорта: человек заходит на полчаса, а выходит через сутки без часов и без штанов! Причём, что характерно, всю дорогу он совершенно уверен, что полностью контролирует ситуацию. Умный, полагал я, зарабатывает не на золоте, а на дураках, которые за ним побегут.

В теории всё выглядело разумно и здраво, вот только сейчас «умница-разумница» сам ползал по обледенелому камню на карачках, обдирая пальцы к чёртовой матери, и всё никак не мог остановиться.

Сначала за мной пришёл гребец Кетля. Постоял, показал на воду и сказал что-то короткое.

— Иду, иду! — крикнул я. — Последний, и всё!

Он ушёл, а я повернулся к скале и увидел новый излом.

В следующий раз Кетль явился сам. Встал шагах в пяти и молчал, но так, что лучше бы уж ругался. Стоял и смотрел, как русский граф, за которым он вчера гонял бату по открытой воде, отковыривает от берега камешки.

— Сейчас, — сказал я ему через Фрола. — Ещё немного.

Кетль кивнул. Ничего не ответил и не ушёл.

В общем, внизу давно всё было сложено: припас увязан, нарты разобраны, собаки согнаны в кучу. Ефимка сидел на мешке и смотрел на меня снизу вверх. Митрий подрёмывал. Прокоп в третий раз перекладывал постромки — от нечего делать.

А после гребцы начали разгружать баты обратно. Я обернулся на воду, и наконец увидел то, что видели все, кроме меня: солнце висело низко, чуть не задевая гор, и до темноты оставалось часа полтора. Выходить в пролив, на ночь глядя, с перегруженными лодками и вымотанными людьми — это не смелость, это самоубийство с загрузкой.

Старик из родни Кетля сказал что-то с берега, и Фрол перевёл, старательно убрав всё лишнее:

— Говорят, поутру выйдем, Ваше сиятельство. Ветер к утру ляжет.

Я хотел возразить. Открыл рот, посмотрел ещё раз на солнце и закрыл.

— Поутру так поутру! — сказал я бодро, будто сам это и придумал.

Целый день! Я не просто сам потерял целый день, но ещё и украл его у людей, которые двое суток гребли за меня и не спросили за это ничего. Так стыдно мне давно не было!

Вечером я сидел у огня и перебирал камни. Их набралось десятка полтора. Я раскладывал их по одеялу, поворачивал к пламени и смотрел, как в изломах вспыхивают жёлтые ниточки, — и в голове само собой крутилось другое: сколько нужно людей, чтобы бить эту скалу, чем её бить, где брать порох, кого ставить в караул, и в какой момент сообщать об этом Баранову.

Хорош, нечего сказать. Сидит граф Толстой над кучкой битого камня и трясёт его, как барыга — золотой лом на весах.

Ладно, будет! Я завернул камни в тряпицу, сунул в мешок и убрал его под голову. Потом пошёл проверять, увязан ли порох и не сожрали ли собаки завтрашнюю юколу.

Скала простояла тут миллионы лет и ещё столько же простоит. Никуда она, сука, не денется. А вот дойти до неё второй раз надо живым.

* * *

Вышли с рассветом, и первое, что я понял, усевшись в бату, — это как тут тесно! Люди, собаки, мешки, разобранные нарты, вёсла, ружья — всё это было утрамбовано в три лодки с плотностью маршрутки в час пик. Я упирался коленями в чей-то тюк, спиной в борт, а под правым локтем у меня лежал Черныш и глухо ворчал, когда его задевали. Фрола посадили рядом, чтобы переводил команды. Кетль раскидал своих лучших гребцов по разным лодкам — не всех в головную, как хотелось бы, а поровну.

В общем, первые часы шли хорошо.

Под островами вода стояла ровная, чёрная, гребцы работали в такт, не торопились, и было даже красиво: заснеженные горы по обе стороны, дым от селения за спиной. Я пару раз оглянулся на скалу. Она уменьшалась, затем сравнялась с прочими, — и вскоре я уже не понимал, которая из них моя.

Море встретило неласково, через борт полетели брызги. С полчаса — и стало холодно, хуже, чем было в тундре. Там — сухой снег, а тут мокро, а влажные вещи сразу дубеют. Лёд намерзал на всём — на вёслах, на бортах, на мешках, на моей же шубе. Его скалывали ножами и обухами, скалывали и снова скалывали, потому что через четверть часа он был на прежнем месте. Воду вычерпывали, собак крепко придерживали руками: одна попыталась встать, её осадили; другая полезла к борту, и Прокоп сгрёб её в охапку и сел сверху.

Никакой, так её и эдак, морской романтики, тупая мокрая возня по кругу. Я тоже включился в дело — вычерпывал воду деревянным черпаком, отбивал лёд, придерживал коленом сползающий мешок — и, что характерно, никому в голову не пришло меня от этого избавить. Тут работали все, даже граф.

Третья бата после полудня начала отставать. На ней было больше груза, и двое её гребцов уже сдали — я видел, как один загребает, а лопасть у него идёт мимо воды. Разрыв рос медленно, а после быстрее.

А потом поперечная волна развернула лодку боком — не резко, наоборот, плавно, как иногда заносит фуру на гололёде. Нос задрался, бата легла на борт, и в ней разом поехало всё: мешки, части нарт, собаки, люди. Кто-то заорал, собачий вой перекрыл даже ветер. «Твою мать!» — подумал я, — «Вот так это и бывает: не бой, не стрела — просто вода сбоку!»

Митрий вылетел за борт наполовину. Я видел это отчётливо, будто мне показали в отдельной рамке: человек висит вниз головой, руки в воде, шуба тянет вниз.

Ефимка поймал его за пояс. Не за руку, не за одежду — за кушак, обеими руками, и упёрся ногой в банку. Его самого потащило, но рядом уже был кто-то из тлинкитов, и вдвоём они втянули Митрия обратно, а тот был весь белый и никак не мог разжать пальцы.

— Ложись! Все на левый борт! — заорал Кетль, и Фролу переводить не пришлось.

Тлинкиты навалились на подветренную сторону, бата качнулась и выровнялась. А дальше Кетль развернул головную бату, и минут десять мы шли борт о борт на волне — а это, доложу я вам, удовольствие ниже среднего: две тяжёлые лодки то расходятся, то идут друг на друга, и между ними полторы сажени воды, которые в любую секунду могут стать нулём. Передали запасное весло. Приняли к себе два мешка и одну собаку. Кто-то придерживал борта, кто-то отталкивался, и все орали разное на трёх языках сразу — и, что интересно, отлично друг друга понимали!

Единого командования не было, каждый делал, что мог. Когда лодки, наконец, разошлись и снова встали в кильватер, я обнаружил, что стою на коленях, держу за шкирку пса не из моей упряжки и не помню, как я его схватил.

Опасный участок закончился через час. Примерно тогда же выдохлись гребцы. Нет, они ещё шевелили вёслами, но уже как-то без огонька, «на отцепись». Кетль что-то сказал своим, и они начали меняться каждые полсотни гребков.

К вечеру берега сошлись, вода успокоилась, и потянулись наши протоки. Фрол вдруг оживился и начал показывать: вон там за мысом остров, а за ним уже наши места, Ваше сиятельство. Зашевелились промышленные, Кузьма во всеуслышание объявил, что первым делом пойдёт в баню, потом жрать, потом снова в баню.

— И спать трое суток! — добавил Митрий, у которого ещё утром зуб на зуб не попадал.

Кто-то засмеялся. Прокоп напомнил, что сперва надо собак накормить и обиходить, а уж после баня, и был послан по известному адресу. Я сидел, чувствовал, как отпускает, и думал, что нам осталось пройти всего ничего.

Кетль обернулся с носа и сказал несколько слов.

— Рано радуетесь, говорит, — перевёл Фрол. — До спокойного места ещё идти и идти.

А ещё через четверть часа, на выходе из протоки, молодой чугач привстал, вгляделся вперёд и начал мне на что-то указывать.

Впереди, у дальнего берега, стояли чужие баты.

* * *

Сначала их было две. Тлинкитские баты приткнулись носами к дальнему берегу, и никто с них не рыбачил и не собирал плавник. Просто стояли и ждали. Чего? Или кого?

— Охотники, — предположил Фрол не очень уверенно.

Кетль промолчал. Он смотрел не на эти лодки, а вправо, где из-за острова выходили ещё три. Они шли ровно, не спеша, и разворачивались веером. У меня засосало под ложечкой, а на душе стало холодно и пусто.

Меня однажды так брали на выходе из ресторана, в девяносто пятом. За «клиентом» никто не бежит, братва неторопливо и будто бы спокойно блокирует двери, потом — окна, а дальше ждёт, когда ты сам всё поймёшь.

Из-за мыса показались остальные. Девять вражеских бат продолжали расходиться широким веером, закрывая протоку впереди и заодно отжимая нас от берега. От того самого низкого каменистого берега, до которого мы могли бы дотянуть.

Кетль поднялся на носу в полный рост, вгляделся, и лицо его скривилось. Он что-то сказал — коротко, зло, — и Фрол перевёл не сразу.

— Знаки родовые видит, Ваше сиятельство. Говорит: это люди Котлеана. Вон того, второго слева, он знает.

Молодой чугач заговорил быстро, и Фрол переводил уже за ним:

— Говорит, они теперь сидят к северо-востоку от здешнего острова. Как их с Ситки выбили, там и осели. Оттуда протоками и ходят.

Ну, охренеть теперь. Вот тебе и охотники, ёлки-палки. Те, что гнали нас по снегу трое суток, шли за добычей: богатый караван, малая охрана, авось что перепадёт. Эти пришли за конкретным человеком, и человек этот сидел сейчас в перегруженной бате, между собакой и мешком с камнями.

— Не отбиться — их больше! — крикнул Кетль. — И не уйти — наши гребцы устали, и груза много!

Прав он был по всем пунктам, и это меня, чёрт возьми, взбесило. Я быстро прикинул расклад. У нас девять ружей и люди, которые умеют из них стрелять. На их стороне численность и свежие гребцы. Формально — мы сильнее! Вот только волнение моря меняло расклады. С качающейся лодки бить прицельно не получится. Впереди нас сидят гребцы, и стрелять придётся либо через их головы, либо привстав. Вот только, едва поднимешься, превратишься в приоритетную цель.

К тому же, стрелять придётся с короткой дистанции, где их луки не уступят нашим ружьям. Но их больше, луки могут стрелять чаще, нас просто одолеют числом.

Получается, на воде мы — обычное мясо. Все наши козыри могли сыграть только на суше. Бросить груз и налегке уходить? Поздно. Нас перебьют раньше, чем мы перевалим за борт нарты и мешки. Стало быть, оставалось одно.

— Кетль! К берегу! Вон туда, где камни! — я показал рукой. — Высаживаемся и держим оборону! У нас ружей больше и они лучше! На земле мы их порвём!

Не знаю, что именно перевёл ему Фрол, но Кетль заорал на гребцов, и все три баты разом взяли к берегу.

Промышленные разбирали ружья, Митрий раздавал припас. Фрол вытряхнул отсыревший заряд и перезарядил мушкет, шевеля губами. Ефимка уложил собак на дно, придавил коленом самую беспокойную и накрыл всех шкурами. Черныш даже не пикнул — он в этой поездке вообще держался достойнее многих людей.

Я вытащил штуцер, готовясь стрелять без оптики, на таком расстоянии она только мешает. Люди Котлеана поняли наш план почти сразу, и три их баты справа разом прибавили ход, намереваясь отрезать нас от берега.

Началась гонка. Я не мог ни грести, ни стрелять, да вообще ни хрена не мог, только сидеть и смотреть, как чужие лодки, лёгкие и пустые, неумолимо отрезают нам дорогу к спасению.

Вскоре оттуда по нам начали стрелять. Далеко, наугад: пуля щёлкнула по воде саженях в пяти, стрела воткнулась в мешок и осталась торчать, вторая ушла в воду. Кто-то из собак взвыл под шкурами.

— Не отвечать! — заорал я. — Никому не стрелять! Разрядите ружья — голыми на берег выйдем!

Митрий, уже вскинувший было ствол, опустил его и помянул чью-то мать, неслышно, но мимика сомнений не оставляла.

Две вражеские баты успели к камням раньше нас. Люди из них посыпались на гальку. Всё, берег для нас закрыт. Третья повернула на нас, воины в ней изготовили оружие.

Спасения не было: справа берег с чужими, слева открытая вода, а впереди веер.

И в эту самую секунду молодой чугач вскочил, чуть не перевернув нас, и заорал, тыча рукой не назад, а вбок, за низкий каменный мыс. Из-за мыса показался нос корабля. Чёрный, мокрый, высокий — втрое выше любой баты. За ним показался борт, потом мачты…

«Елисавета»! Я стоял, держался за борт и ржал, как дурак, потому что в кино это называется «кавалерия из-за холма», и я всегда считал, что в реальной жизни так не бывает.

Люди Котлеана ещё гребли по инерции. Секунды три… Может, четыре. А потом их веер сломался.

* * *

Нет, Сукин пошёл не к нам. Я, честно сказать, обиделся, как ребёнок. Стоишь, ждёшь, пока тебя спасут, а тут добрый и сильный дядя разворачивается и уходит куда-то. И только через полминуты дошло: он работает! Сейчас его цель — запереть протоку.

Так действуют опытные менты: не бегут к потерпевшему, а перекрывают дворы. «Елисавета» легла поперёк выхода, отрезав девять бат от чистой воды. И тут же на палубе началось движение — матросы разворачивали к ближнему борту четырёхфунтовую пушку.

— Товсь! — прозвучала команда тонко и совсем не героически. А потом орудие рявкнуло.

Четыре фунта — калибр детский, из такого крепость не возьмёшь. Но по бате это — как удар кувалдой по табуретке.

Ядро прошло вдоль строя и ударило вторую лодку слева — попали с первого раза, что для здешней артиллерии было почти неприлично. Я видел, как у баты разошёлся борт, вёсла встали дыбом, гребцы повалились друг на друга, и её потащило боком.

И всё! Строя врагов больше не было. Тлинкиты вразнобой открыли огонь по судну. Пули щёлкали в борт, стрелы стучали и цеплялись за снасти, кто-то на палубе присел за фальшборт. Сукин не стал глупить и отвечать ружейным огнём. Зачем? Он продолжил манёвр, поворачивая на бегущих.

Одна бата решила проскочить перед самым носом. Гребцы изо всех сил налегли на вёсла, лодка рванула, и они почти успели.

Сукин не отвернул. Форштевень вошёл бате в бок с сухим коротким треском, как при встрече фуры с легковушкой. Бату сложило, вздёрнуло кормой и утопило под скулой судна, тлинкиты посыпались в воду, как горох.

Другая шарахнулась в сторону от столкновения, поймала бортом уходящую волну и опрокинулась сама, безо всякой помощи.

Но меня сейчас волновала та, что упрямо шла на нас, не сворачивая, будто вокруг вообще ничего не происходило. Воины стояли в рост, гребцы выкладывались, и до нас им оставалось саженей тридцать.

Что ж, посмотреть со стороны, как нас спасают, не получается!

— Бей! — заорал я.

Штуцер лёг на плечо. Воспользовался я открытым прицелом, всё равно от трубы на такой дистанции никакого толка, поймал момент, когда обе баты подняло на волне, — и выстрелил в того, что стоял с ружьём. Его смахнуло за борт, будто ветром.

Митрий с Кузьмой стреляли по гребцам, и били хорошо: два весла разом упали в воду, их бату повело. Фрол пальнул из мушкетона, промазал и тут же начал перезаряжать. Ефимка сбил поднявшегося на носу — тот схватился за живот и сел.

Их лодка потеряла ход. Из неё ещё пустили пару стрел, но тут в них полетели стрелы с двух наших оставшихся бат, кто-то во вражеской бате проорал команду, и она стала отходить от нас. Тем временем пушка ударила во второй раз.

Ядро вошло одной из бегущих бат в нос, и та мгновенно набрала воды и встала. Третий выстрел достал следующую. Ещё одна, шарахаясь от подранка, налетела на него бортом, и обе завертелись на месте, черпая воду.

Всё это заняло минут пять. Из девяти лодок на плаву осталось четыре, и эти четыре уже никуда не рвались — они гребли к берегу, врассыпную, каждая к своему куску гальки.

— Не уйдут! — крикнул я. — Иван Андреевич, дави их!

«Елисавета» пошла было за ближайшей парой и встала.

Нет, не напоролась на камень — Сукин был не дурак, — но дальше начиналась отмель, лодка там спокойно пройдёт, а корабль с его немалой осадкой — нет.

Мы смотрели, как четыре баты уткнулись в гальку. Из них горохом посыпались люди — с ружьями, с луками, кто-то тащил раненого. Все они, не оглядываясь и не пытаясь спасать лодки, быстро поднялись вверх по камням и растворились в чёрном ельнике.

Ушли дворами, сука. Тридцать секунд — и никого.

— Высаживайте моих людей! — я уже был у борта. — Десять человек, ружья заряжены. Мы их в лесу достанем!

Сукин повернулся ко мне. Он не орал и не отмахивался, нет — выслушал до конца, а потом сказал ровно и негромко, так, чтобы слышал я, а не палубные:

— Не высажу, Ваше сиятельство.

— Иван Андреевич…

— У меня двадцать два человека команды, они по морю ходить выучены, а не в лесу воевать. Тлинкитов ушло слишком много, и лес их, не наш! Они среди деревьев всю погоню легко положат! — Он помолчал. А потом добавил мягче— И вас я туда не пущу, не за тем спасал.

Крыть было нечем. Но обидно до зубовного скрежета. Получается, даже угнать вражеские баты мы не можем из-за возможной засады. С берега стреляют быстрее и точнее, чем с перегруженной лодки, а там их сорок человек. Нет, рисковать нельзя.

— Тогда лодки, — сказал я. — Раз хозяев не достать — оставьте их пешими!

Вот это Сукину понравилось. У него аж усы дрогнули.

«Елисавета» подобралась к отмели настолько, насколько позволяла глубина, и пушку перевели на брошенные баты. Стреляли неспешно, как в тире, поправляясь после каждого выстрела. Первое ядро подняло щепу. Второе развалило корму. Дальше пошло веселее.

Четыре лодки превратились в кучи мокрого дерева на гальке. Занятие это, в общем, дурацкое на вид — жечь тачку, когда угонщик уже ушёл огородами. Да ещё и тратить драгоценный порох. Вот только бата в здешних местах тоже не копейки стоит, да и изготавливать её много времени и труда занимает.

Мы ограничивали противника в мобильность и снижали шансы на спасение конкретно у этих, что скрылись на берегу.

Из воды тем временем подбирали живых. Шлюпка ходила туда-сюда, матросы вылавливали баграми и руками — кого за шиворот, кого за волосы. Кое-кто уже и не трепыхался: в такой воде человек за десять минут перестаёт быть воином и делается мокрым трясущимся мясом.

Потом настала и наша очередь. Мы подошли к борту, и сверху полетели концы. Первыми подняли собак — в петлях, по одной, как в Ново-Российске, только на этот раз никто не смеялся. Черныша Ефимка передал наверх на руках. Потом полезли люди.

Я перевалился через планширь и оказался среди своих. Степан стоял у самого борта — без шапки, в распахнутом кафтане — и не говорил ни слова, только тряс мне руку и мотал головой. Мне сунули в руки горячее питьё, одновременный ор множества людей слился в непонятный гул. Кузьма обнимался с матросами, будто вернулся с войны, а не с прогулки в тринадцать дней. Хотя-я… может, он и прав!

А после всё это как-то само стихло. Убедились, что наши все живы, Прокоп проверил собак: обошёл всех, осмотрел лапы, обругал двоих за драку и только тогда сел на бухту троса. Черныша уложили в затишке у камбуза, и он немедленно уснул.

Самому не верилось, но мы снова выкрутились! Кетль с несколькими своими поднялся на судно: пленных надо было допрашивать, а без него мы бы половину не поняли. Три баты с оставшимися гребцами двинулись за нами налегке.

* * *

Отпустило меня только на палубе, и первое, что я сделал — полез к Сукину требовать войны.

— Иван Андреевич, надо собрать людей в Ново-Архангельске, вернуться сюда и прочесать этот берег. Они пешие, без лодок, есть раненые. Да мы их за два дня выловим.

— Нет! — снова отказал мне он. — Вдруг отряд не собрать, дня три потребуется, за это время их союзники вывезут! Или того хуже — они усилятся и засаду устроят.

Я постоял, подышал и про себя признал, что он прав. Вслух сказал только:

— Курс на Ново-Архангельск!

Тут кок выволок на палубу котёл, и над ним поднялся такой пар, что у меня свело челюсти. За эту кашу я в ту минуту отдал бы, пожалуй, и половину жилы. Промышленных увели в кубрик, мокрое сняли, раненых — двух подобранных из воды и одного нашего с рассечённой о планширь рукой — перевязали. Собак разместили в затишке между шлюпкой и бортом, и Прокоп немедленно с кем-то из матросов поругался за место.

Я сидел на бухте троса с кружкой, грелся изнутри и снаружи и захотел кое-что прояснить.

— Слушайте, Иван Андреевич, — сказал я, когда он в очередной раз проходил мимо. — Вы понимаете, что произошло? Вы вышли из-за мыса ровно в ту секунду, когда нам оставалось только красиво помереть. В жизни так не бывает, только в книжках.

Сукин остановился.

— Никакого чуда нет, — сказал он. — Союзные колоши и алеуты ещё вчера донесли, что в протоке появились чужие баты, ждут кого-то. Это не дело, я и вышел разобраться!

Я поставил кружку и изобразил полное внимание.

Рассказал он коротко, как докладывают: только то, что видел и слышал сам, без домыслов. Позавчера в дальней протоке появились чужие лодки. Рыбу с них не ловили, плавник не собирали, вообще ничего не делали — сидели в затишке и ждали. Местные, которые ходят туда за палтусом, не могли этого не заметить. Вчера их гонец добрался до Ново-Архангельска. Сукин доложил Баранову, оставил батареи на заместителя-канонира и утром вышел посмотреть, что тут за гости такие.

— Кого они ждут, я не знал, — закончил он. — Думал, разведка. Или на нашу шхуну засада. Про вас у меня вообще мысли не было, Ваше сиятельство, я ведь знал, что вы на нартах по берегу идёте.

* * *

Пленных допрашивали там же, на палубе, у грот-мачты. Шестеро, мокрые насквозь, замотанные в чужие одеяла. Двое молчали в тряпочку, остальные говорили — не от любви к нам: вытащенный из ледяной воды вообще плохо соображает, кому и что он несёт.

Фрол переводил. Кетль сидел рядом на корточках и время от времени встревал — переспрашивал названия родов и мест, и по его лицу было прекрасно видно, когда ему вешают лапшу.

Первое, что подтвердилось: это люди Котлеана, чтоб им пусто было. Не та сволочь, что гнала нас по снегу, ища поживы, — эти были свои, клановые.

Дальше картина складывалась медленно, из обрывков — так на очной ставке каждый выдаёт по кусочку, те сначала не бьются между собой, но постепенно паззл складываются.

Те, что гнали нас по берегу, потеряли след во время пурги. Побродили потом, отыскивая след, выяснили, что русских подобрали люди Кетля, ходившие за плавником, и бросили погоню. Дальше слух пошёл сам — из селения в селение, быстрее любого гонца, — и дошёл до того, кому я меньше всего хотел бы.

Котлеан после Ситки не сгинул и в лесу не сгнил. Его выдавили отсюда, он обустроился к северо-востоку, за проливом, собрал вокруг себя уцелевших, и оттуда его люди теперь ходят протоками куда хотят.

Они привлекли союзников, что были поблизости, и собрали отряд на девяти батах. В Хунаа не полезли: Кетль у себя дома, а там и стены помогают. Вместо этого сели и прикинули, куда Кетль повезёт русских, какое место ему никак не обойти, и заняли эту протоку. Не гнались за нами, а поджидали в засаде.

— Говорит: велено графа убить, — перевёл Фрол ровно и без выражения. — Того самого, из-за которого Скаутлельт погиб, а их с Ситки выбили.

Вот так, твою мать, дожил! Я, значит, за одну зиму дорос до человека, ради которого снаряжают девять лодок и третьи сутки сидят в засаде.

Случайная погоня и подготовленный перехват — это две разные войны. Вторая началась без объявления, пока я лазал по скале. Котлеан больше не беглец с горсткой людей: у него база, союзники, лодки и разведка, которая вычислила чужой маршрут по слухам с берега.

И вот итог: подготовленная засада, пять минут, девять бат, и полное наше бессилие на отмели, где четыре десятка воинов противника спокойно ушли в лес у нас на глазах. Одним кораблем всё море не перекроешь, нам нужен не линкор, а несколько патрульных корабликов. Ладно, об этом поговорим после, с Барановым.

Что-то не давало мне покоя, какая-то соринка… Я прикинул хронометраж. Позавчера они вошли в протоку. Вчера их заметили и послали гонца. Сегодня утром Сукин вышел. К вечеру к месту засады явились мы. Тут я аж вскочил.

— Иван Андреевич, погодите! — Голос у меня стал какой-то не свой. — Так что же, получается, что нас именно задержка спасла?

— Какая задержка?

— Мы должны были выйти из Хунаа днём раньше. Я… задержался. — Я прокашлялся. — Колошей заметили, донесли вам…

— Выйди вы днём раньше, — сказал Сукин, наконец, тоже слегка севшим голосом. — В этой протоке оказались бы вчера к вечеру. Гонец только-только дошёл, я стоял у стенки. Три баты, перегруженные, усталые гребцы, девять лодок навстречу. — Он пожал плечами. — Не обессудьте, Ваше сиятельство, но я бы вас там уже не нашёл.

Я откинулся и прикрыл глаза. Передо мной очень отчётливо встало недовольное лицо Кетля. Как он второй раз пришёл за мной сам и молчал. Как гребцы разгружали баты обратно. Как я, взрослый мужик, ползал на карачках по обледенелой скале и всё не мог оторваться от жёлтой ниточки в белом камне.

Целый день. Постыдный, дурацкий, ничем не оправданный день, за который мне было неловко перед чужими людьми. Но он нас всех и вытащил!

Хотя, конечно, не в одном везении дело. Кто-то из местных не только приметил чужие лодки в затишке, но и не поленился сходить и сообщить нашим. Пусть и в расчёте на награду, но раньше, пока я не одарил Кетля за сведения, им бы это и в голову не пришло! Да и Сукин не стал ждать распоряжений и вывел судно по своей инициативе. Стал бы это делать прежний пьяница? Ой, сомневаюсь!

Все они делали свою работу сами, никого не спрашивая, и без этого нам не помогло бы никакое везение!

Никакой «кавалерии из-за холма» не было, просто система, которую мы полгода строили, впервые сработала сама — без меня и вообще ничего про меня не зная.

Я сунул руку в мешок и нащупал сквозь тряпицу острые грани кварца. Ну, здравствуй, родное. Дорого же ты мне обошлось — и как же ты, сука, вовремя!