«Елисавета» стояла дальше, чем мы рассчитывали. Она отошла от прежнего места и встала мористее, у чистой воды.
— Насилу вас дождался! — крикнул Сукин с борта, ещё до приветствия. — Двое суток маневрирую. Часть льда взломало, его по бухте ветром и течением носит, встань я, где стоял — раздавило бы к утру. Ещё день — и ушёл бы, ваше сиятельство!
Молодец лейтенант! Двое суток крутиться на небольшом пятачке, чтобы тебя не расплющило — это надо уметь! Примерно как парковаться там, где запрещено, только вместо эвакуатора тебя ждёт уютное галечное дно.
Погрузка вышла нелёгкой: шлюпка ходила четыре раза, тюки закидывали на борт вручную, а собак пришлось поднимать по одной, в парусиновой петле. Животные на весу выли так, будто их тащили не на борт судна, а на живодёрню. Ощущения такие, будто рояль на пятый этаж без лифта заносили. Но инструмент хотя бы молчит, да и товарки из других квартир ему не подпевают. Ефимка снизу орал, чтоб не дёргались, но мохнатые придерживались другого мнения.
Первое, что я сделал на палубе, — сел. Просто сел на бухту троса и с полминуты ничего не делал.
Сукин оглядел нас с высоты трапа.
— Двенадцать, сколько и уходило. Ну, надо же!
— Все на ногах пришли, Иван Андреевич. Люди целы, собаки — нет.
— А груз?
— Груз… половина.
Он не стал уточнять, какая именно, — деликатный человек. Кликнул кока, и через полчаса в кубрике было то, за что я отдал бы уцелевшую половину груза: тепло, каша с салом и право снять с себя всё мокрое, тщательно растереться и переодеться. Сухие портянки и одежда после нашей безумной гонки по льду и снегу — это, доложу я вам, спа-салон с массажем и травяным чаем. В той жизни я знал людей, которые за баню и чистое бельё сдавали партнёров. Раньше я над ними смеялся.
Ефимка уснул сидя, с ложкой. Прокоп сушил портянки и ругался вполголоса на собак, будто они его слышали.
Доклад я сделал коротко, пока не сморило.
— Договорились. Обычный товар берут и заготовки для ножей, сколько привезём. Каждый год будут брать, если никто не помешает. Руду сплавляют плотами за ром, порох и сласти. Лес для тех плотов добрый давать будут, чтобы на корабли и лодки подходил.
Ни бумаги, ни печати, ни нотариуса. Слово дикаря против слова графа. В девяносто четвёртом я подписывал контракты ровно такой же юридической силы — и, что характерно, их соблюдали лучше, чем те, что с печатями.
— А медь?
— Медь у них родовая. Отдают по куску и с оглядкой.
Сукин поднял бровь.
— Мало дают меди?
— Очень мало, Иван Андреевич. Зато я договорился насчет союза. Весной у нас будут их воины. Добрых полторы сотни!
Тут он поставил кружку и хлопнул ладонью по колену.
— Да вы любимец Фортуны, граф! Ну что, теперь на Ситку?
— Пожалуй, да.
Тут Баженов с Дарьей встали рядом со мной.
— Ваше сиятельство! Высадите нас обратно на устье! — огорошил меня Семён. — Я ведь тут сейчас нужен, а не весной. Насчёт леса с местными договариваться надо, пока они добрые. Новый товар им показать. Да и насчёт найма батов уговориться. Атна-то по своей реке в тесноте справятся, кто и на плотах сплавится. А дальше руду чем везти? А так и баты у низовых наймём, а повезёт — так и людей, которые с ними ходят.
Мужик пришёл ко мне с бизнес-планом. Без презентации, без цифр, зато с горящими глазами и полной готовностью зимовать в тайге на голом энтузиазме. Я слушал и только диву давался. Вот что доля в прибыли животворящая делает! Хоть и всего лишь десятая часть.
— Семён Иваныч, чудак-человек, ну куда я тебя оставлю? Ни дома, ни склада, ограды и той нет. Товар ты где возьмешь? Бронзовых ножей у нас пока ни одного, даже для показа. И лить не из чего: медь лежит в Кривой бухте под волнами морскими, свинец с оловом — на складе, формы для литья ещё не сделаны. Пойдём в Ново-Архангельск, возьмём людей, металл и мастера, а после уж сюда. С Барановым я договорюсь.
— Тогда в Якутат, может быть, — вздохнул Баженов. — Там тоже медный торг идёт.
— Не в Якутат, так крепость зовётся — вмешался Сукин, задетый почему-то до глубины души. — Вам в Ново-Российск нужно, город именно так называется!
Ребрендинг, значит. Поменьше иной российской деревеньки, зато гордо именуется городом. Знавал я одну контору с уставным капиталом в десять тысяч и названием «Транснациональная финансово-промышленная группа». Тоже, помнится, обижались, когда путали.
— Тоже мне город! — пожав плечами, подтвердил мою догадку Баженов. — Две больших избы, пара сараев да с полдюжины туземных жилищ вокруг ограды.
Впрочем, у меня возражений не было. Хочет остаться поближе к торгу — пусть остаётся.
— Ну ладно. Высажу я вас в Якута… Ново-Российске.
— А на Медную мы по весне и сами вернёмся, — обрадовался Баженов. — Бат возьмём, припасу прикупим да бережком и вернёмся. Тут вёрст триста всего. Сами мамалыгой перебьёмся — отсыплете же из корабельного?
Триста вёрст по студёному морю он подал так, будто предлагал сходить до соседнего подъезда за сигаретами.
Сукин помрачнел и открыл было рот. Я его опередил, потому что у меня в голове в эту самую секунду щёлкнуло.
— Хорошо, вернётесь весной, с партией и со срубом, — сказал я Баженову. — А зимуете в Ново-Российске. Приготовишь себе жильё: собираешь сруб, размечаешь каждое бревно, складываешь под навес, там, на Медной, соберёте. «Елисавета» тебе товар привезёт и людей в помощь. Придёшь на Медную не мужиком с ружьём, а начальником поста. Остальное запишет Фрол, он у нас теперь на всё держит тетрадь.
И тут мне пришла в голову отличная мысль.
— А давайте-ка и я с людьми сойду в Якутате! А вернусь на нартах, берегом.
Сукин чуть дико-графским пуншем не подавился.
— Берегом?
— Именно! Посмотрю, как там служба устроена, как идёт торговля. А главное — нет ли поблизости медного колчедана… и иного товара.
Под «иным товаром» я понимал золото. Но вслух пока этого решил не говорить.
— Ваше сиятельство! — всполошился Сукин. — Берег — не дорога. Лёд там ненадёжен, укрытий нет, селения чужие. И запомните главное: весть о малой партии идёт быстрее самой партии. Про вас там будут знать за два дня до вашего прихода.
Сарафанное радио. Работает без вышек, без роуминга и, зараза, без сбоев.
— Тем лучше. Не люблю приходить нежданным.
Сукин покачал головой.
— Насчёт «тем лучше» — это вы зря!
До Якутата шли четверо суток. Море было мерзкое, снег мокрый, светлого времени — часа четыре, и всё это я благополучно продрых.
Ново-Российск не понравился мне с первого взгляда. Строения тянулись вдоль берега, дым шёл из множества труб, у самой воды стояли оба сарая и лабаз. На берегу лежал остов недостроенного судна. Хозяйство изрядное, работы вложено немало.
Вот только это была не крепость, и даже не острог, а богатый торговый двор. Фактория. Коттеджный посёлок с декоративными заборчиками посреди чужой и враждебной земли.
Ограда шла там, где её было удобно ставить, а не там, где, по уму, надо обороняться, и половина построек оказалась снаружи частокола. И где-то за ними, ближе к воде, стоял приземистый погреб с двускатной крышей, к которому вела натоптанная тропа. Пороховой склад. Стоит отдельно, снаружи, у самого берега, и подойти к нему можно было с любой стороны, хоть с воды, хоть с суши!
То есть весь боезапас крепости лежал за забором, в шаговой доступности от воды. Примерно как держать всю наличность в тумбочке у входной двери, а дверь не запирать — чтобы гостям было удобно. Я смотрел на это безобразие минуты две, не проронив ни слова. Не знаю я таких выражений, чтобы передать все, что об этом думаю.
Дальше стало не до гляделок, потому что высаживаться нам пришлось на лёд. Припай стоял от берега саженей на полтораста, и подойти к самой пристани «Елисавета» не могла. Встали на якорь, спустили шлюпку, ошвартовались к кромке льда — и дальше всё пошло по-русски: изобретательно и под бодрый матерок. Как говорится, «мы на нём не ругаемся, мы им разговариваем!» Русская логистика, и двести лет спустя ни на грамм не изменится!
Нарты спускали за борт на воду, привязав к ним пару надутых нерпичьих пузырей, чтобы не утонули, буксировали шлюпкой до кромки, где выволакивали на лёд вручную. С грузом обошлось. А с собаками вышел форменный цирк почище, чем при погрузке.
Двадцать пять псов, четверо суток просидевших в трюме, поднимали по одной в петле и опускали в шлюпку. Первые три сидели смирно, как школьники на медосмотре. Четвёртая, оказавшись над водой, решила, что её топят, и, попав на банку, немедленно попыталась удрать на берег вплавь. За ней, гавкая, прыгнули ещё две. Прокоп, уже высадившийся на припай, кинулся их ловить, поскользнулся на кромке и крепко приложился о лёд плечом; Ефимку сбил с ног кобель по кличке Черныш, и тот протащился на животе за псом сажени три с двумя постромками в руках и совершенно ошалелой физиономией.
Матросы держались за борта и ржали аки кони, а вот нам с Сукиным было не до смеха. Но все обошлось.
К причалу уже спешил комендант — майор Ларионов. Немолод, но крепок, в шубе поверх кафтана. Меня представили.
— Ваше сиятельство, милости просим! Только уж не взыщите, у нас тут не столица.
Дальше объяснил, что припасов мало, муки нет, пороху на два залпа, и всё это длится уже не первый год.
Хороших новостей у меня для него, к сожалению, не было. Вместо этого я привёз ему ещё пару нахлебников.
— Семён Иваныч с женой зимуют у вас. Он — будущий приказчик на Медной, но зиму у вас поработает: сруб для себя размечает и складывает. Дарья Семёновна возьмёт на себя хозяйство. Всё, что съедят, Компания зачтёт.
Ларионов покивал, но как-то без энтузиазма.
Жить в Якутате было особенно негде, и я поселился в избе Ларионова. Первым делом приказал Степану сделать несколько «золотых слитков». Дал ему три золотых и попросил перелить. Фальшивомонетчик наоборот. Люди веками бьются, чтобы превратить золото в монету, а мне вот приспичило превратить монету обратно в золото.
Он занял местную кузню, переплавил их в тигле, добавив немного серебра и меди, и вылил на золу неровными каплями. Получилось десятка полтора золотых корольков, кривых и мутных, — ровно то, что мне и было нужно: не монета, а самородок из земли.
Пока он трудился, я посмотрел, как поставлена в Ново-Российске служба. Никакого определения, кроме как «отвратительно», она не заслуживала.
Ворота закрывали, лишь когда совсем стемнело. Ружья висели в амбаре под замком, а люди работали в четверти версты от него. Местные ходили по посту, как у себя дома, и распорядок знали не хуже половины русских.
Охрана объекта, мать её. Один вахтёр у шлагбаума, ключи от оружейки в кармане у мужика, который ушёл обедать, и полсотни посторонних с круглосуточным доступом на территорию. За такое в моё время начальника службы безопасности увольняли в тот же день. Без выходного пособия.
В общем, от внезапного нападения город почти не защищён. А ведь все хорошо знали, как это случилось на Ситке: вроде бы мирные индейцы свободно зашли в крепость и внезапно набросились на наших. Вошли через проходную, со своими людьми внутри. Классика жанра, ни разу с девяносто третьего не подводила.
Решил поговорить с комендантом, как тут у них обстоят дела. За ужином Ларионов изложил своё видение положения на Якутате:
— Колоши совсем от рук отбились. Мы их кормим, — говорил он, отламывая хлеб. — Мы им железо даём, котлы, порядок поддерживаем. А они воруют, работать не идут, уходят без спросу, рыбу прячут. Гвоздей из запаса на прошлой неделе унесли полпуда… Цельных полпуда, Ваше сиятельство, а мне ведь их из Охотска везут! Драки завели, что ни неделя. И главное недовольство какое: русские, вишь, пришли и ихнего зверя бьют. Ихнего! Он что, помечен?
Чистая планёрка. Виноваты рынок, погода, поставщики и лично дикари. Присутствующие, как водится, ни при чём.
Он налил себе моего Дико-графского пунша и выпил, крепко крякнув.
— А по весне война будет. Это я вам, граф, точно говорю! Есть тут племена, которые с нами и разговаривать не хотят, и ждать они больше не станут. Помощи бы, ваше сиятельство!
— Помощь будет, — сказал я. — Весной приведу армию.
Сказал я это твёрдо и почти не соврал: армия у меня была обещана, только не Компанией и не в Петербурге. Ларионов приободрился так, что мне стало неудобно.
Утром «Елисавета» ушла, а я попросил Ларионова показать мне посты. И принялся по ходу дела задавать вопросы. Проще говоря, устроил мужику аудит.
Сколько людей способны держать ружьё? Ларионов сказал — все. Я попросил назвать поимённо, и вышло сильно меньше половины: кто болен, кто стар, кого нет на посту.
Кто стоит ночью? Караул. Где? У ворот. Один? Один! Ходит или сидит? Ларионов не знал.
Как подаётся тревога? Кричат. Кто кричит? Кто увидит. А если увидит тот, кто в лабазе за оградой?
Где порох? В погребе. Весь? Весь. Сколько нужно времени, чтобы втянуть людей и припас за ограду? Он посчитал вслух и остановился на середине.
К полудню я знал про этот пост больше, чем его начальник, и знание было из тех, что порождают скорбь. Люди разбросаны, службы не знают, караул формальный, оружие под замком в стороне от людей, сигнала нет. А держится всё на местных работниках, которых тут и в грош не ставят.
Затем попросил Мезенцева поговорить с людьми. Фрол с Дарьей пришли ко мне под вечер, вдвоём.
— Говорили с бабами, — сказала она. — И с работниками.
— И?
Фрол перечислил.
Двоих мужчин прошлой осенью держали на промысле полтора месяца и не заплатили ничем, кроме еды. Работа за харчи, без ведомости и без срока — знакомая схема, я такие видел на подмосковных стройках. Женщина из чугачей третий год живёт в посту, и родня её не может забрать: держат при алеутском промысловике, а он не отпускает. У другой летом отобрали улов — кодьякцы стали в устье своей заездкой, и рыбы на зиму не хватило. И гвозди, из-за которых Ларионов бранился за ужином, унесли те, кому за работу не заплатили железом.
— И ещё, — сказал Фрол и посмотрел на меня. — Это не один случай. Это тут так заведено.
— Все ваши так поступают?
— Нет, — сказала Дарья. — Не все. Но никого не наказали.
Беда. Охрана слабая, имущество, по местным меркам, богатое. Люди вокруг ненавидят хозяев и знают их распорядок. В девяносто третьем на такой объект заходили просто потому, что он стоял и сам просился. Богатый склад, дырявый забор и полсотни обиженных, знающих, где что лежит. Так объекты в другие руки и уходили — без стрельбы, за одну ночь.
И весенняя война, которой Ларионов ждал со стороны леса, показалась мне делом почти решённым. Пришлось жёстко встряхнуть Ларионова:
— Три вещи, Сергей Фёдорович. Первое: введите тревожный сигнал! Один на всех, днём и ночью, чтоб его слышали и в лабазах. Хоть колокол, хоть барабан, хоть выстрел по уговору — но один и всем известный. Второе: караул! Постоянный и вооружённый, обязательно с обходом, а не сидя у ворот. Третье: порох разделить и убрать от берега. Всё в одном погребе, под тропой, снаружи ограды — это не склад, а подарок колошам.
— Пороху у нас мало, — буркнул он.
— Тем более.
Он поморщился, но записал. Вид у него при этом был как у мужика, которому на планёрке зачитывают технику безопасности: слушаю, записываю, делать не буду.
Потом я велел вынести из амбара всё огнестрельное и разложить на снегу. Провозились час. Сорок с лишним стволов легли в ряд, и стало видно плачевное их состояние: кремни сработаны, замки не чищены, шомполов не хватает, а два ружья и вовсе оказались без замков — их держали в амбаре просто для счёта. Приписки, мать их! Что в ведомости сорок стволов, что в наличии сорок железяк — цифра-то сходится, а стрелять нечем.
Ларионов стоял над этим рядом и молчал.
— Кто из ваших умеет чистить замок? — спросил я.
Нашлось четверо.
— К вечеру пусть научат ещё десятерых.
А вот на припасе мы с ним поругались. Собак и юколу для берегового перехода он отпускал так, будто резал по живому: сначала долго считал, потом сказал, что без бумаги от правителя дать не может, потом — что даст, но половину.
Тут меня и прорвало.
— Сергей Фёдорович! Я Компании доверяю на четырнадцать тысяч, лично, из своего кармана, без записей на гербовой бумаге! А мне на копеечную юколу веры нет?
Кредит доверия, чёрт побери, работал строго в одну сторону. Он посмотрел на меня, потом на Фрола с его тетрадью, потом куда-то в стену — и распорядился выдать всё.
Потом был тяжёлый разговор.
— Сергей Фёдорович. Платите за труд! Не хотите деньгами — платите товаром, но бесплатно работать не заставляйте! Женщину, которую держат, отдайте родне.
Он вскинулся:
— Это уж мне решать, кого и как…
— Это вам решать, — согласился я. — А я скажу, как это считается с другой стороны. Каждый ваш промышленный, который взял чужую бабу и остался безнаказанным, приводит против вас двух новых воинов. Даже сам того не зная. Вы не порядок в посту навели, вы своими руками противнику войско набрали, и бесплатно.
— Так что же, им теперь кланяться?
— Не кланяться. Просто обращаться по-человечески!
Он не согласился, но пометил и это, и обещал разобрать хотя бы с женщиной.
На другой день пробили учебную тревогу.
Разумеется, ничего хорошего я и не ожидал, но получилась просто полная хрень, настоящий цирк на выезде. Более позорного зрелища я не видел со времен службы в армии, когда все напились тайно выставленной в каптерке брагой, а наутро приехал товарищ генерал и все с бодуна отправились на построение
Караульный ударил в подвешенный лемех, и полминуты его не понял никто. Потом побежали кто куда: половина к воротам, половина к лабазам. Бабы с детьми сбились посреди улицы, не зная, что делать. Амбар с оружием отпирали полчаса: ключ был у одного человека, и человек этот оказался на берегу.
Пожарные учения во всей красе. Сирена воет, народ неспешно выходит покурить, ответственный за эвакуацию в отпуске, огнетушитель просрочен с прошлого года. Разница только та, что там сгорит бумага, а тут вырежут баб с детьми.
Ларионов краснел и матерился, а толку — ноль! В конце концов, я не вытерпел:
— Сергей Фёдорович. Ваш пост готовят к резне. И готовят его не тлинкиты, а вы сами!
Он побледнел, потом побагровел.
— Ваше сиятельство, помилуйте! Они девять лет терпят. Девять лет!
— Терпели. Это не договор на десятый.
Он не нашёл, что ответить, и ушёл. В конце концов, вроде бы удалось навести порядок. Но через час, проходя мимо ворот, я увидел, как сменившийся караульный сел на бревно, привалился спиной к столбу и зевнул.
Ну конечно. Эффект от любого разноса держится ровно до конца рабочего дня.
Утром следующего дня ко мне подошёл Мезенцев и заявил, что если мы хотим добраться до Ситки, то надо прикупить нарты взамен брошенных на Медной, собак, провианта и нанять проводников. Я тут же приказал Тыгаку оповестить толкавшихся на торге индейцев, что готов щедро заплатить за необходимое:
— Беру нарты, собак, юколу, пеммикан. Нужны проводники — люди, знающие берег до самой Ситки. Плачу ромом!
Слово «ром» толмач мог бы и не переводить. Твёрдая валюта. Конвертируется мгновенно, без банка, без курса и без вопросов о происхождении средств.
К вечеру у ворот ждали продавцы из двух племён. Они стояли отдельными кучками, друг на друга не глядя. Тлинкиты держались как хозяева, которые делают одолжение. Чугачи вели себя проще, но торговались злее.
Чугачи — местное племя. Ростом невысокие, скуластые, кожа темнее меди на солнце, волосы чёрные, жёсткие и прямые, надо лбом подрезаны ровной чертой. У двоих старших в нижней губе были прорези, а в прорезях — вставленные плашки зелёного камня, из-за чего казалось, будто человек всё время что-то жуёт и вот-вот выплюнет. Пирсинг, мать его. У колошей такие штуки таскали только женщины, и возможно, поэтому тлинкиты смотрели на чугачей несколько свысока.
Еще их отличали странные, сплетённые из елового корня шляпы с раковинами по краю и с личинами на тулье: не то бобр, не то медведь, разобрать я так и не сумел. Поверх — парки из птичьих шкурок, пером внутрь, а на одном сверху накидка из чего-то полупрозрачного и жёлтого, сшитого узкими полосами.
— Камлея из кишок морского зверя, вашсиясь, — пояснил Фрол. — Дождь не берёт вовсе. Хороша вещь, жаль, стоит дорого!
Дресс-код, стало быть, тут тоже имелся, все, как у людей!
В итоге, вдоволь поторговавшись, я взял десяток собак, много юколы и двух проводников-чугачей, младшего и старшего, одного из тех, что, с зелёной плашкой в губе.
Затем, пока все не разошлись, я показал им куски медного колчедана, самородки меди и золотые корольки. Медь они узнали мгновенно. Один сказал, что такое приходит от людей из глубины материка, торговлей, и торговля старая. Второй начал было про места, которые принадлежат роду, но осёкся на середине.
Так осекается человек, которого при чужих спросили, где он берёт товар.
В общем, тут тоже были месторождения меди. Это радовало: поставки от атна вряд ли покрыли бы наши потребности, да и в любом случае не стоит класть все яйца в одну корзину. Так что уклончивость стариков я записал себе в актив. Молчат — значит, есть.
Потом я высыпал на ладонь золотые корольки. Реакция вышла не та, которой я ждал. Золото они узнали, но без всякого волнения. Старший взял один королёк, повертел, прикинул на вес и вернул с явным разочарованием. Ровно с таким лицом мне однажды вернули бракованный шуруп.
Я держал на ладони то, из-за чего через полвека люди с половины мира полезут через ледяные перевалы, бросая дома, семьи и работу. А старик отдавал мне это обратно, как ерунду какую-то.
Фрол выслушал и хмыкнул.
— Говорит: маленький. Из такого ничего не сделаешь. На подвеску не хватит, на нашивку жидко, а резать им нельзя — мягкое.
— Скажи: а если таких много?
— Говорит: помногу такого не попадается.
В общем, как я понял, золото тут тоже есть. Только оно не так интересно местным, как медь. Золото в основном лежит песком, мелкими крупинками, из которых ничего не сделаешь! А им нужна была вещь, которую носят напоказ.
Классическое непонимание. Им нужен готовый товар в витрине, а я им показываю деталь, из которой этот товар делают. Для них крупинка — мусор. Для меня — сырьё! Мне подойдёт и золотой песок!
— Спроси, где такое вообще попадается, — приказал я Мезенцеву.
Тут заговорил тот, что помоложе, и заговорил охотно, потому что рассказывал про никчёмное. Есть, сказал он, на косах тяжёлый чёрный песок, его наносит после большой воды. В нём иногда бывают жёлтые блёстки, вот вроде этих, только мельче. Никто его не берёт: из блёсток вещи не сделаешь.
Твою мать! Тяжёлый чёрный песок с жёлтыми блёстками, который наносит после паводка. Да это же шлих, золотоносная порода! Мне только что бесплатно, по доброте душевной и от полного равнодушия, выдали готовую геологоразведку. За которую в моё время платили бы бешеные деньги, да бы и в очереди постоять пришлось бы!
Фрол перевёл и посмотрел на меня.
— Ваше сиятельство, вы чего с лица изменились?
— Ничего. Спроси, где именно они находят такой песок.
Место назвали приблизительно: на юг, за две или три реки, где берег ровный и прибой сильный. Я тут же отправил Мезенцева за пробой. Её принесли к вечеру: несколько горстей мокрого, прихваченного морозом песка.
Степан посмотрел на просвет, растёр между пальцами и сказал:
— Проверить можно, вашсиясь. Только не сейчас: копать надо, а тут снег по колено и вода подо льдом. Вот летом бы!
Вот это уже был разговор. Тут, как оказалось, совсем неподалеку имеется золото. Конечно, пытаться мыть его зимой бессмысленно, слишком много дурной работы, а вот расспрашивать местных — можно и нужно. И спрашивать я буду в каждом селении по дороге.
На следующий день мы были готовы к выезду. Перед самым выходом Фрол, тревожно оглянувшись, произнёс:
— Ваше сиятельство! Тот тлинкит, что на ученье смотрел…
— Который?
— Который стоял в стороне и людей считал. Он и вчера при разговоре был, когда вы золото показывали. Стоял позади, за спинами.
— И что?
— Ушёл он. Ночью, на быстром каноэ, вдвоём с гребцом. И никто не знает куда.
Отчёт ушёл заказчику. Ночным курьером, с личной доставкой. Тогда я, разумеется, ничего такого не подумал.
— Мало ли у человека дел.
Фрол посмотрел на меня и промолчал.
Пошли десятеро. Я, Ефимка, Фрол, Тыгак, Прокоп. Трое промышленных: Митрий Овчинников, Кузьма Лапин и молчаливый Сидор. И двое чугачей, старший с зелёной плашкой в губе и молодой, которого он ни разу за всю дорогу не назвал по имени.
Взяли две байдарки. Везли их на нартах: при необходимости можно было бы провести разведку на воде. Попрощавшись с Ларионовым, пообещал ему привести весной отряд атна.
— Ваша задача — заготовить юколы и солонины для прокорма.
Тот начал было спорить, что негде взять, но я был непреклонен.
— Если вы на два дня в неделю вместо добычи калана бросите людей на добычу нерестовой сельди, всё у вас будет в достатке! Сделайте ямы со льдом для хранения, а соль я ещё привезу.
На этом расстались, и мой караван отправился в путь. Чугач вёл, показывая, где лёд держит, где под снегом промоина, а в каком месте можно срезать.
Вскоре появилось чугачское селение. Нас приняли спокойно: ночлег в сарае, ром сменяли на рыбу для собак и три каланьи шкуры. Меди тут не было, а про золотой песок сказали то же, что в Ново-Российске: бывает, никому не нужен.
А потом хозяин, наливая мне варева, вежливо спросил через Тыгака, правда ли, что я тот русский граф, который у Ларионова людей учил бегать по тревоге.
Я сказал, что так и есть. Он кивнул и больше ничего не спросил. И мне это страшно не понравилось.
Второе селение нас ночевать не оставило.
Приняли, торговали, взяли товар — а на ночь выпроводили, вежливо и глухо: тесно, дескать. Места было полно. Отказ без объяснения причин, зато безупречно вежливый. Так отказывают, когда решение принято не здесь и не сейчас.
Старший чугач вышел на берег, постоял и вернулся.
— Каноэ, — сказал он через Тыгака. — Вчера лежало. Утром нет.
— Ну и что?
— Дым, — сказал Тыгак и показал подбородком на дальний берег, где над мысом стояло два дымка, слишком ровных для костров и слишком одинаковых.
Чугач добавил ещё что-то, и Тыгак перевёл коротко:
— Он говорит: уходить.
Мы ушли. К вечеру Тыгак присел на снегу и позвал меня. Следы шли параллельно нашим, шагах в двухстах выше по склону. Не прятались особо: тропа известная. У ручья следы спустились к воде и кончились.
— Сели в лодку, — сказал Тыгак.
Наружка. Идут параллельным курсом, дистанцию держат, светиться не боятся — знают, что мы никуда не денемся.
Стало отчётливо ясно, что нас кто-то пасёт. Понятное дело! Богатый караван, малая охрана — присматриваются, прикидывают, не согласимся ли мы сами что-нибудь продать подешевле. А может, и что похуже.
Посовещавшись с Мезенцевым, принял меры. Выслал вперёд на полверсты разведчика, ружья решили держать заряженными и всегда под рукой. Один человек всё время смотрит назад, меняясь каждый час. Остановки стали делать короче, костров днём решили не жечь.
Люди выполняли всё без разговоров, а Прокоп, увязывая нарты, сказал в пространство, что собаки нынче нервные.
На следующий день нам пришлось преодолевать участок открытой воды. Мыс уходил в воду обрывом, и мы четыре часа грузили всё в лодки, перевозили, вытаскивали и разгружали обратно по нартам. Переезд без грузчиков, только вместо квартиры — обледенелый мыс, а вместо лифта его отсутствие.
Но мы это сделали. Груз лежал внизу, лодки на воде, собаки в упряжи, и Кузьма Лапин, отдышавшись, сказал, что вот теперь бы бани.
Митрий ответил, что бани не будет, а будет юкола. Кто-то засмеялся. Я стоял и смотрел, как Ефимка выпутывает из постромок вожака — того самого кобеля, который на погрузке в Ново-Российске опрокинул его в снег и потом всю дорогу вёл в упряжке лучше остальных.
Первая стрела вошла Чернышу под лопатку.