Язык колокольчика коснулся корпуса, и к жердям крыши поднялся тонкий и чистый звон, не спешивший угасать. Степан держал колокольчик за петлю и не дышал, остальные, признаться, тоже. Звон истончился и умер, и стало слышно, как в очаге стрельнул уголёк.

Седая Выдра протянула ладонь. Степан глянул на меня, дождался одобрительного кивка и, вытерев петлю о рукав, вложил колокольчик в ладонь старухи.

Лицо старой скво просветлело, она перехватила колокольчик за ушко, но не звонила, а… Был бы я суеверным, сказал бы, что она общается с невидимыми духами. Не понимая, что происходит, мы просто ждали развития ситуации, Баженов у меня за спиной аж переминаться с ноги на ногу начал.

Потом Седая Выдра произнесла короткое предложение.

— Имя вернулось, — перевела Дарья.

Седая Выдра с отсутствующим видом положила наше изделие на колени и накрыла ладонью, продолжая пребывать где-то не здесь.

Акаитчо прошёл вдоль очага и присел на корточки рядом со мной. Прежде он либо стоял напротив, либо сидел у входа, на положенном военному вождю месте. Негромко, останавливаясь после каждой фразы, чтобы Дарья успела перевести, он объяснил, с чего так расчувствовалась старуха.

Оказалось, у Седой Выдры было три дочери. Младшая родилась поздно от пришлого с большой реки, который перезимовал у них и ушёл по весне. Он оставил в подарок ещё не рождённому ребёнку железный колокольчик, какие вешают собакам на шею, чтобы не потерять в кустах. В их доме это была первая звенящая вещь, девочку по ней и назвали.

— Как именно?

Дарья подумала, шевельнула губами и не нашла слова.

— По-русски нет такой имя. Который звенит. Вот когда звенит и не видно — так.

— Звонкая?

— Пускай.

Акаитчо продолжал. Девушке было четырнадцать или пятнадцать, точнее у них не считают. Она ушла с женщинами по ягоду вниз по реке, к порогам, и оттуда не вернулся никто, кроме одной старухи. Та и рассказала, что остальных схватили тлинкиты.

По их обычаю имя занято, пока не станет известно, что человек умер. Про Звонкую же ничего не знали вот уже двадцать с лишним лет.

Осенью у средней дочери родилась девочка. Имена в роду не выдумывают, берут из тех, что есть, а взять было нечего. Теперь у старухи в кулаке лежала звенящая вещь.

Степан тоже был не совсем с нами, он ещё был мыслями в своей работе и явно не понимал, отчего все замолчали. Я же думал о том, что старуха, у которой я третий день не могу выбить доступ к меди, только что получила от меня вещь, которую нельзя купить.

— Дарья, спроси, ищут ли её до сих пор?

Дарья спросила. Седая Выдра ответила, не поднимая головы, одним словом.

— Нет.

Ну да, два десятка лет прошло, как-никак!

— Тогда переведи вот что. У меня прибрежные взяли трёх человек — женщину и двух мужчин. Прошлой осенью, на Ситке. Разделили и продали в глубину материка. Плачу за них ромом, железом, чем угодно. Спроси у всех: слышал ли кто про троих русских?

Когда Дарья перевела, в землянке заговорили все разом, и я успел было обрадоваться… Как оказалось, преждевременно.

Первым, отчаянно жестикулируя, заговорил Большой Бобёр, и воины у входа закивали. Хитрый Лис спросил про приметы, пришлось перечислять: женщина лет тридцати, мужики, один рыжий, приметный, запомнился бы всякому. Но Лис покачал головой.

— Не слышали, — «перевела» Дарья.

— Совсем?

— Совсем. Может, дальше их увели, за горы. Туда «желтые ножи» не ходят.

Мастер у стены что-то коротко сказал, и люди вокруг невесело засмеялись.

— Что он?

— Говорит, что у них тоже никто не знает, где Звонкая.

Я кивнул мастеру, а тот — мне.

Седая Выдра, наконец, передала колокольчик женщине, сидевшей в глубине землянки с ребёнком на коленях. Ребёнок, естественно, немедленно потянулся к игрушке, и звон снова пошёл гулять по землянке.

Старуха повернулась ко мне и заговорила — долго, и лицо у Дарьи делалось всё более озабоченным.

— Что?

— Она говорит: вы показали нам своё. Огонь, воск, глина — все смотрели.

— Это так! — согласился я.

Дарья дослушала и перевела остальное так, как ей было велено ещё третьего дня: слово в слово.

— Теперь они покажут нам. Это будет честно!

* * *

Тлагу, тот самый мастер, что сидел у стены и сказал про Звонкую, разложил на шкуре три самородка — не слитки, а три крупных куска, рождённых самой землёй.

Дальнейшие события были исполнены глубокого смысла для Степана, что-то, похоже, поняли Баженов и один из промышленных. Остальные же видели непонятную суету, напомненную то звонкими, то глухими ударами молотов по меди.

У меня возникли ассоциации с «сетевым шаманством» наших айтишников: бормочут непонятные слова, делают тоже нечто непонятное, а в итоге — бац! — и всё заработало. Так и тут, три самородка срослись в цельный кусок, которому постепенно придали форму ножа. Результат понятен, а суть процесса так и осталась в тумане.

Первому Тлагу подал готовое лезвие именно мне, не Степану, хотя именно он демонстрировал им мастерство. Значит, в их глазах, я, как вождь, и нёс главную ответственность. И за успех, и за возможный провал. Впрочем, в 90-е у нас были похожие порядки: за всё спрашивали с главного. И «критиковали» частенько из огнестрела.

Я попробовал кромку ногтем. Ничего, острое.

— Степан, что скажешь?

Он взял нож, осмотрел, щелкнул по ножу ногтем и прислушался к звуку, потом тоже попробовал кромку и вернул изделие мастеру.

— Твёрже нашей отливки будет, — сказал он громко и хмуро. — Ежели по совести говорить.

— Отчего?

— Оттого что холодом бьют, вашсиясь. Литая медь мягкая, хоть ты что с ней делай, а битая твердеет. Оттого она у них и зовётся живой.

Вот и вся их сакральность, вокруг которой я всю неделю ходил, как вокруг забора. Земля родит металл готовым, холодная ковка делает из него оружие, а переплавленный кусок теряет твёрдость. «Мёртвая медь» не в переносном смысле, а в буквальном. Получается, меня всю неделю вежливо слушали, как слушают приезжего дурака с хорошим товаром.

У очага возилась средняя дочь Седой Выдры. Колокольчик она подвесила высоко, чтобы ребёнок не оторвал, а взамен высыпала на шкуру горсть всякой всячины: ракушки, зубы, обкатанные речные камешки. И среди них — какой-то пестрый камень. По сколу синева, переходящая в жёлто-красное, и всё это отливало, как разлитое масло.

Степан присел рядом на корточки, увидел его, и аж замер.

— Гляньте-ка, вашсиясь!

Он положил обломок мне на ладонь. Камень оказался на удивление тяжелым.

— Что это?

— Медный колчедан. Тот самый, руда медная. Хотя… Скорее, что медно-железистый[7]. Первый у нас на заводе возами возили, а второй за примесь к нему шёл.

Я повертел камень и вернул.

— Это руда?

— Руда, вашсиясь. Из неё медь и плавят.

— И сколько можно меди выплавить из пуда этого колчедана?

— Из такой — от трети до половины веса!

Ой, как интересно-то! На этом можно, пожалуй, сыграть. Своя медь, без Седой Выдры, без разрешений, без родовых прав — плавь сколько хочешь.

Подобрав камень, подобранный у ребёнка среди зубов и ракушек, спросил:

— Дарья, спроси, откуда у них такие?

Та спросила у хозяйки, потом у подошедшего Тлагу. Оба ответили одинаково и без интереса: попадаются, где медь берут.

— И много их там?

Тлагу дёрнул плечом и отошёл. Короче, ценность руды они не понимают. Так, камешки какие-то, валяются себе и валяются!

— Степан, — сказал я вполголоса. — Камень возьми. Только один, и больше по сторонам не рыскай.

— Дык, а чего…

— Один камень — это так, на память взяли. Два камня — это уже показать интерес. Понял?

Кузнец упрятал обломок за пазуху и старательно уставился в огонь.

* * *

Торг начался вечером, и та сторона вела его, как положено: долго, с перерывами на еду и без всякой спешки. Мы же торопились, но вынуждены были это скрывать.

Посоветовавшись с Баженовым и Степаном, предложил поставлять им бронзовые заготовки ножей. Стали им сейчас дать не могу, готовыми ножами торговать невыгодно, слишком много мороки с доделкой, а мастеров — всего двое. Отливка же множества одинаковых заготовок намного проще.

— Точнее, один раз повозиться придётся, когда кокиль[8] делать будем, — пояснил Степан. — Иначе не выйдет, разовая форма воска требует, а возвращается его после вытопки, дай бог, половина.

Это порадовало, олова-то у нас хватит тысячи на полторы ножей, медь с обшивки «Клео» содрать можно, там даже больше, чем нужно. Я опасался, что возникнет проблем с воском, но оказалось и её обойти можно. Красота! А доводить литую заготовку «жёлтые ножи» умеют не хуже нас.

— Мы привезём заготовки, — сказал я. — Бронзу, отлитую в форму. Кромку и рукоять доделаете сами, как вам привычно.

Дарья перевела, и Тлагу ответил первым, минуя вождей.

— Спрашивает, какая бронза. Та, что рубила?

— Та самая.

Испытание они помнили. Ещё бы! Дальше заговорил Хитрый Лис, и рожа у него при этом при этом была… хитрая.

— Спрашивает: сколько привезёте и сможете ли каждый год.

— Столько, сколько возьмёте. И каждый год, если дорога будет открыта.

Баженов наклонился к моему уху:

— Он не себе берёт, граф. Погонит за горы и продаст втрое против нашей цены, а то и вчетверо!

Перекупщик, короче. Ладно, пофиг! Весь рынок нам сейчас всё равно не покрыть, а оптовая цена меня устраивает.

— Ну, хорошо, спекулянт краснолицый. А что в ответ-то нам дашь?

Сначала мне предложили шкуры: бобёр речной, куница, лиса, немного выдры. Каланов у них нет — до моря далеко, зато довольно много рыси.

В любом случае, мехов у них оказалось немного. Поинтересовался медью.

Тлагу принёс свёрток и выложил три куска.

— Это что, всё? — потрясённо спросил я.

— Это его, — ответила Дарья, коротко переговорив с мастером. — У других своё. Спрашивать надо каждого.

— Сколько я увезу этой осенью?

Она перевела, и ответили сразу трое, все по-разному.

— Пуда два, — прикинула Дарья. — Может, три.

Два пуда! Да это ерунда какая-то, курам на смех! Ладно, попробую зайти с другой стороны:

— А если мы будем брать вот такие камни? — Я показал на Степана, и тот вытащил обломок из-за пазухи. — За камень тоже дадим товар. Хорошо дадим!

Разговор поначалу вышел вяло: принесут мастера такие камешки — поменяем товар, отчего нет, а специально за ними никто не пойдёт. Тут я окончательно укрепился во мнении, что они понятия не имеют, что такое медная руда. Самородки добывают, а медь — нет. Отлично!

— Дарья, у их нарты есть? Спроси, как часто они кормят собак в походе. И сколько юколы те съедают за день?

Ответил какой-то новый индеец, похоже, как в XXI веке были люди, всегда готовые поболтать о машинах, так и тут нашёлся свой фанат гонок на собаках.

— А что будет, если их один день кормить нормально, на второй оставить голодными, а на третий — кинуть две рыбёшки на всю упряжку? — спросил я, и, не давая рассмеяться над глупым чужаком, продолжил: — Правильно, собаки никуда не повезут, да и проживут недолго! Вот и у меня так. Я могу поставить печь, которая питается такими камнями. Это полезная печь, нужная мне. Но я должен быть уверен, что могу кормить её каждый день.

Тлагу бросил короткое предложение и индейцы заржали.

— Он говорит: Тогда не строй!

Я демонстративно криво улыбнулся и прокомментировал:

— Могу не строить. Но тогда они не смогут получить нужное количество ножей. Хитрому Лису нечем будет торговать. У женщин будет меньше ткани и иголок, мужчинам не достанется рома для праздника.

Общественность от такой перспективы заволновалась, а вожди нахмурились.

— Переводи! Я понимаю, что мужчинам «жёлтых ножей» надо охотиться и делать медь. Но может, нанять людей из других племён? За ром и ножи?

Серая Выдра и Тлагу ответили одновременно и крайне негативно, даже перевода ждать не пришлось.

— Нет? Чужих туда пускать нельзя? Понимаю. Тогда, может, пусть дети собирают вместо грибов и ягод? А ягоды можно у соседей купить.

Это предложение негатива не встретило, как, впрочем, и горячего одобрения.

— Скажи: я готов платить, чем скажут. Могу ромом, могу — порохом!

Вот тут одобрительно заворчали все мужики.

— Или сладостями! Дети и женщины их очень любят.

Теперь одобрительные гримасы были у всех в комнате. В результате мы договорились: во время навигации они дважды в луну сплавляют плот, гружёный рудой. А внизу их будет ждать оговоренное число названных товаров.

* * *

А потом Большой Бобёр сказал слово, которого я никак не ждал.

— Лес, — перевела Дарья.

— Что «лес»?

— Плот не простой будет. Сделают из хорошего леса, прямого. И за него отдельная плата нужна!

Гм. Нормально так! Прямо как в Тулу со своим самоваром!

— Дарья, скажи ему, что мы живём в лесу. У нас брёвна под ногами валяются.

Дарья открыла было рот, но тут Баженов взял меня за локоть — крепко, как берут, когда хотят остановить, а говорить при всех нельзя.

— Соглашайтесь, граф! За лес заплатим, если хороший.

Мне показалось, я ослышался.

— Да на хрена?

— Тут наверху ель да лиственница ровная: ветра нет, растёт медленно, дерево плотное. А ниже, к морю, лес весь кривой да рыхлый.

— И что?

— А то, что вниз по реке, у прибрежных и у тех, кто по морю ходит, доброе корабельное дерево в цене, а своего нет!

— Серьезно?

— Еще как серьезно. Вам плот всё равно нужен, чтобы руду везти. И цена лесу здесь — никакая! Заплатим железом. Или бронзой. А внизу руду используем, а лес у местных.обменяем на шкуры. Мех грузим на «Елисавету». Ежели за сезон десяток плотов — на добрую сотню шкур речного бобра надеяться можно.

Вот ни фига себе! Промышленный в рваном кафтане, оставшемся без пуговиц, жалованье — что дадут. И этот человек за минуту, на пальцах, разложил мне схему: купить там, где товар не стоит ничего, перевезти попутно с рудой по дармовой воде, продать там, где он ценится, и взять расчёт в той валюте, которая интересна нам самим.

— Семён Иваныч! А ты это сейчас придумал?

— Дык нет, года четыре как. Только кто ж меня одного пустит. Одному-то не сплавить, тут людей надо, да товар, да чтоб по дороге не убили. А теперь у вас люди для охраны и перевозки есть.

Он не стал ни просить, ни настаивать. Просто ждал.

— Берём хороший лес, — тут же решил я. — Твоя доля с плотов — пятая.

— Десятая, — быстро возразил Баженов.

— Что?

— Десятая, вашсиясь. С пятой мне завидовать будут. А с десятой — не так заметно.

* * *

Ну что же, дипломатические отношения мы установили, положительную репутацию заработали, торговые вопросы тоже порешали, настала пора переходить к военным делам! До этого Акаитчо касался грядущей войныдважды, но как-то вскользь: на пиру, где назвал меня братом, и на совете, где обещал привести и охотников.

Но это был, говоря терминами бизнеса, «рамочный договор», без указания численности воинов, сроков, обязательств, цены и обязанностей сторон. Теперь мы уселись вчетвером — он, я, Дарья и Мезенцев с тетрадью — и заговорили уже серьёзно.

Начал молодой вождь издалека, как у них принято, с того, кто кому родня и кто с кем ходил в прошлые годы. Из длинного захода следовало, что говорит он не за один посёлок.

— Сколько людей?

Акаитчо сначала коротко переговорил с Дарьей, но потом всё же озвучил:

— Сто. Может, сто сорок.

Я аккуратно поставил кружку. Сто сорок воинов здесь — это целая армия! У Баранова на всю Русскую Америку двести пятьдесят русских, половина из которых промысловики с рогатиной, в бой совсем не рвущиеся.

— Когда?

— Как вода станет большая и уйдёт. Раньше нельзя: охота и нерест.

— А потом? Сколько времени у нас будет?

— Он говорит: Котлеан слаб. Молодой вождь сидит на отцовом месте недавно. Люди слушают его за отца, не за него. Первый раз плохо будет — половина уйдёт. Долго воевать не придётся!

— Оптимист! — усмехнулся я. — Лучше рассчитывать месяца на три, а то и на четыре. Что он хочет за такой срок?

— Он пойдёт против Котлеана, если дадут ружья, порох, доплатят медью и снабдят продовольствием.

Мезенцев перестал писать. Первое, что мне захотелось сказать, было «сколько-сколько?»

— Медью, — повторил я. — Дарья, я не ослышался? На хрена ему? У них медь — своя!

Дарья переспросила. Акаитчо, кажется, слегка удивился вопросу.

— Своя — у рода. Не у него!

Только тут я понял, в чем нюанс. Родовая медь ему не принадлежит: он военный вождь, а не хозяин металла и даже не управляющий. Распоряжается этим ресурсом старуха, сидящая в соседней землянке. Ладно, понятно — у дикарей свои загоны. Хотят медь — будет медь.

— Сколько пороху?

Торговались долго. В итоге договорились, что ружей мы дадим по одному за пару приведённых им воинов. Но негодных мы отсеиваем сами. Дальше Акаитчо спросил о провианте:

— Кто идёт на войну, тот не бьёт зверя. Кто не бьёт зверя, того кормят. И собак их — тоже кормят.

Понятно, требуется не только провиант, но и фураж. Ладно, по сравнению с семью десятками ружей это уже мелочь, так что я только кивнул.

Расстались мы, вроде бы, довольные друг другом. Но я — воробей стреляный, понимаю, что попытка пересмотреть договоренности вполне реальна.

* * *

С выходом мы задержались, получалось, что если обратная дорога займёт столько же времени, опоздаем на два дня. Оставалось поспешать и надеяться, что Сукин хоть немного, да задержится.

Знак сделали при мне: полоска плетёного ремня с медной пластинкой в ноготь. Пластинку выбрала Седая Выдра, привязывала средняя дочь. Хоть наша репутация тут и окрепла, но постоянного контракта нам так и не дали. Знак давал право прохода одному каравану, туда и обратно, до нового совета. А там снова решать будут. Носить знак положено переднему, поэтому перевязь досталась Тыгаку.

— Фрол, запиши: на один караван и до нового совета.

— Записал уже, Ваше сиятельство.

Что ж, начальные цели мы даже перевыполнили, можно сказать, «ногу в дверь просунули». Теперь оставалось не испортить впечатление и работать.

Собаки взяли с места, и посёлок остался за поворотом.

* * *

Вставали затемно, быстро завтракали, собирались и шли по мёрзлому насту, пока солнце не начинало его отпускать. Днём делали короткую остановку, не разжигая костра, потом шли, сколько получалось, на стоянку вставали уже в потёмках.

На третий день провалилась головная нарта — в промоину под берегом, где ручей выел лёд снизу. Прокоп прыгнул в воду по пояс и обрезал постромки; собак вытащили, нарту тоже, а груз ушёл под лёд, потеряв с ним половину вырученных за товар мехов.

Прокопа раздели прямо на льду и растёрли водкой. Он трясся и ругался, больше от жалости по потере, чем от страха.

— Ты живой, — утешил я его. — А мех ещё наживём!

— Дык ваш же мех, вашсиясь!

— Мой. Оттого и говорю.

Врал, конечно, самому тоже было жалко до слёз. Даже не самого убытка, а того, что оборотный капитал уменьшается. Каждый рубль, упущенный сегодня, за три года мог стать сотней, не меньше.

Пока Прокопа отогревали и сушили, Дарья времени не теряла: заставила мужа скинуть кафтан, закутала в парку и одеяла и принялась нашивать медные пуговицы. Надо же, Степан своего слова не позабыл и отлил Баженовым замену из меди. Я взял одну и повертел. Грубая, неровная, вся в раковинах, следы отрубленных литников зашлифованы кое-как.

Степан заметил мой интерес и пояснил:

— Торопиться пришлось, вашсиясь, красоту наводить времени не было. Да и воска на форму не было, а из жира работа грубая получается. Ничего, доберёмся до дому — из латуни переделаю. Блестеть будут, как золотые, нашивай да любуйся!

И тут у меня в голове вдруг щелкнуло. Я-то мучился, изыскивая средства для найма, а они, оказывается, всё время под рукой были. Точнее — под водой без толку пропадали. Мы с «Клео» медную обшивку только с задравшейся части носа сняли, основная часть так и оставалась приколочена к затонувшему остову.

Я прикинул. На дне заброшенной бухты красно-жёлтого металла валялось где-то тонны три с половиной, а то и четыре. Семь центнеров уйдёт на производство бронзовых ножей, но остальное… Как мне тогда сказали? «На алтын меди можно у местных товара на целый рубль купить»? Алтын, то есть три копейки, весил около тридцати граммов. Получается, у меня бесполезно пропадает оборотный капитал где-то тысяч на сто рублей, если считать по покупательной способности. Но листом местные не возьмут: выглядит непрезентабельно, носить неудобно. А вот если украшения лить…

— А что-то покрупнее пуговиц можешь сделать? — уточнил я у нашего «медных дел мастера». — Так, чтобы на одежду можно было пришить, в волосы вплести или на руку надеть? И чтобы красиво было?

— Отчего ж не суметь? Я, как приноровлюсь, теперь и местный нож, битый из меди спроворю! — похвастался он. — Только там работы уйма потребуется, а толку мало, бронзовый отлить проще. А ещё вернее — из доброго железа, так что только ради забавы этим и заниматься…

— А как много можешь сделать? Надо, чтобы красиво смотрелось, но важнее — сделать много за короткое время.

— Украшениями торговать хотите? — смекнул он. — А что, это дело! Местные будут брать, они медь ценят пока.

Всё верно он понял, только в планах было не торговать, а платить! Монета — это ведь чистой воды условность, в этом качестве и бронзовые ножи могут пойти, и обручи, и кольца, и крупные пластинки, чтобы нашивать на одежду.

Надо только подобрать такие слова, чтобы убедить Баранова.

* * *

Потом мы стали идти и по ночам, благо было хоть и морозно, но ветер особо не мешал. Собак осталось двадцать пять из тридцати. Пятерых пришлось бросить: они садились и не вставали, и Прокоп каждый раз отходил в сторону, чтобы не смотреть. Когда оставался день пути, бросили две нарты и часть груза, оставили только одни нарты с мехом и кормом для собак на этот день. Упряжки регулярно меняли, слишком уж быстро измученные животные выбивались из сил.

Устье открылось к вечеру. Ну как, открылось? Качество картинки было не очень: серая вода, лёд по протокам, туман по всей ширине. Мы вышли на косу, и я поднял трубу.

Пусто.

За моей спиной одиннадцать человек молча снимали с плеч то, что несли, и садились. Потом Тыгак сказал:

— Дым.

Я навёл трубу в том направлении. Дальше, за мысом, за туманом вился дымок —тонкий, ровный, не костровый.

«Елисавета» нас дождалась!