Валентина

Инес поднялась на ноги. Ее движения были отрывистыми, как будто она была пьяна и не могла себя контролировать. Ее пьянил только страх. Она дрожала и плакала, когда бросилась к Данте.

– Дай ему то, что он хочет, Данте. Все, чего он хочет!

– Инес, – сказал он напряженно.

Я видела страдание в его глазах. Данте без труда принимал трудные, сложные решения, но это было выше его ожиданий.

Она упала на колени, прижавшись к икрам Данте. Она подняла на него глаза.

– Я умоляю тебя, Данте! Я стою на коленях, пожалуйста, спаси мою дочь, спаси Фину! Прошу тебя!

Пьетро пошатнулся, затем бросился вперед, схватив ее за плечи.

– Инес, остановись! Инес!

Она боролась с ним, цепляясь за ноги Данте, как будто они несли спасение – спасение Фины.

Я не могла дышать. Комната была пропитана таким количеством отчаяния и страха, что у меня запершило в горле. Я всегда боялась, что война доберется до нашей семьи, но и не могла подумать, что вот так.

Данте застыл, глядя на свою сестру.

– Инес, – тихо сказал он.

Я закрыла рот рукой, стараясь не заплакать. Я могла представить себя на месте Инес, могла представить ее отчаяние, ее страдания. Если бы Анна была в руках Ремо… Я бы тоже умоляла любого, кто мог бы спасти ее.

Я не была уверена, что Данте сможет спасти Фину, и он тоже не был уверен. Потому что Ремо играл в дьявольскую игру, которая ему слишком нравилась.

Сэмюэль помог отцу поднять Инес на ноги, и она упала в объятия Пьетро, прижалась к нему и зарыдала. Я никогда не видела Инес такой, и слезы, которые я пыталась сдержать, потекли по моим щекам.

До нас донесся звук бьющегося стекла и грохот падающей на пол мебели, а затем рев Данило, полный ярости, отчаяния и даже вины. Пьетро и Сэмюэль вынесли Инес из комнаты. Данте и я остались в гостиной, в нескольких шагах друг от друга, застыв на месте. Чувство отчаянной беспомощности повисло между нами.

Наши глаза встретились. На лице Данте была суровая маска, в глазах бушевала ярость. Я хотела сказать что-нибудь ободряющее, чтобы облегчить груз ответственности, лежащий на его плечах, но мои мысли были пусты.

Я снова обратила взгляд на простыни и тихо вздохнула. Я не хотела представлять, через что пришлось пройти Серафине. Представив себе ее страх, стыд, боль, я начала плакать сильнее. Данте подошел к простыням, поднял их и аккуратно сложил, затем засунул обратно в посылку.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Я собираюсь отправить их в лабораторию.

– Ты думаешь, что это может быть не кровь Серафины?

Губы Данте сжались.

– Нет. Но должен быть абсолютно уверен.

Образцы крови и ДНК брались у всех в наших кругах, чтобы облегчить процесс опознания в случае жестокой смерти. Даже у Анны и Леонаса образцы были взяты сразу после их рождения. Я старалась не задерживаться на этой мысли.

Данте взял трубку, и через минуту в особняк вошел Энцо. Он и многие другие мужчины по очереди охраняли особняк и прилегающие улицы. Данте холодно объяснил ему, что он должен делать, и, как обычно, Энцо спокойно слушал, его лицо ничего не выражало. Его спокойствие было тем, что я ценила в телохранителе.

Он бросил короткий взгляд в мою сторону, прежде чем направиться к выходу с посылкой.

– Пойду проверю, как там дети, – сказала я.

Даже если мне хотелось, чтобы Данте обнял меня, я могла сказать, что ему нужно несколько минут побыть одному. Он кивнул, уже повернувшись ко мне спиной.

Я вышла. В доме было жутко тихо. Данило перестал бушевать за закрытой дверью кабинета Пьетро, и почему-то тишина беспокоила меня еще больше. Я быстро поднялась наверх. Из коридора, где находилась спальня Инес и Пьетро, доносились приглушенные рыдания.

Мое сердце сильно сжалось, и мне пришлось прислониться к стене, чтобы успокоиться, прежде чем я осмелилась войти в комнату Софии.

Анна и София сидели, скрестив ноги, на кровати, их лица были растерянными и испуганными. Они смотрели на меня в поисках ответов, и на мгновение я поняла, что чувствовал Данте, когда все его люди всегда обращались к нему за решением.

Мое лицо казалось жестким. Я не могла улыбнуться, даже чтобы утешить этих девушек. Леонас сидел на диване в углу, играл в свой Gameboy, сильно нахмурившись, светлые пряди закрывали большую часть его глаз.

Я могла сказать, что он был расстроен, даже если он притворялся, что поглощен своей игрой.

– Мама, что случилось? – спросила Анна.

София спрыгнула с кровати и сделала шаг ко мне.

– Там был… там был кусочек Фины… в… в…

Ее лицо исказилось от ужаса.

Я быстро покачал головой, даже если бы внутри был кусочек Фины, пусть даже только кровь. Я бы не стала ничего рассказывать Софии. Если бы Пьетро или Инес решили рассказать ей, они должны были сделать это деликатно, но я сомневалась, что они ей скажут.

Я подошла к ним и опустилась на кровать. Комната Софии была просто мечтой в розовых тонах, с рюшами и мягкими игрушками. София была такая юная. Такая невинная. Здесь было убежище для маленькой девочки в нашем жестоком мире.

Анна прижалась ко мне, и я поцеловал ее в макушку.

София посмотрела в сторону своей двери.

– Я собираюсь искать Сэма.

Я не стал ее останавливать. Со всем происходящим она часто оставалась на задворках, слишком молодая, чтобы быть вовлеченной в проблемы взрослых, но слишком большая, чтобы требовать постоянного внимания. Ради нее я надеялась, что Фина скоро вернется.

– Дай мне немного поговорить с твоим братом, хорошо?

Леонас вообще не любил говорить об эмоциях, тем более, когда рядом были другие, даже его сестра.

Анна кивнула.

– Хорошо. Я пойду раздобуду чего-нибудь поесть.

Я благодарно улыбнулась ей. В свои почти одиннадцать лет она уже была более ответственной, чем я в ее возрасте. Она несомненно была дочерью своего отца.

Когда она ушла, я села на плюшевый диван рядом с Леонасом.

– Можешь это выключить?

Он нажал кнопку выключения, но не поднимал глаз от экрана.

– Папа сердится на меня? – тихо спросил он.

– Он не сердится на тебя. Может быть, на мгновение он и рассердился из-за того, что ты сказал. Тебе нужно думать, прежде чем говорить, иначе ты можешь обидеть людей, ты понимаешь?

Он поднял голову, светлые брови сошлись вместе на переносице.

– Наверное.

– Считай до трех, прежде чем сказать что-то, что может расстроить других.

– Откуда мне знать, что расстраивает других?

– Прямо сейчас, если это что-то касается Фины. Все очень расстроены.

– Хорошо. Она жива?

Я прикусила губу. Семь лет, а он спрашивает меня о смерти так, словно обсуждает, что у нас будет на ужин.

– Да, с ней все в порядке.

– Я скучаю по своим друзьям. У Анны есть София, а у меня никого нет.

– У тебя есть я и папа.

Леонас скорчил гримасу.

– С тобой не так весело, как с Рокко и Риччи.

– Ну, а что может быть веселее?

– Кататься на роликах! Или кататься на велосипеде и делать трюки!

Некоторые трюки, за которыми я застала мальчиков на велосипедах, чуть не довели меня до сердечного приступа. Не говоря уже о том, что Данте сошел бы с ума, если бы я вышла из дома с Леонасом, чтобы покататься.

– Может, займемся чем-нибудь другим?

Он надулся, затем его лицо снова засветилось.

– Давай делать слаймы.

Мои брови удивленно приподнялись.

– Слаймы?

– Да! Они похожи на слизь!

Если это вызвало такое волнение у семилетнего мальчика, то мне бы это точно не понравилось, особенно если это слизь, но я хотела отвлечь его.

– Хорошо, давай проделаем опыт со слизью.

Улыбка Леонаса немного подняла мне настроение.

Данте

Я сидел в кресле среди хаоса, который Данило устроил в кабинете Пьетро. Порванные книги, разбитое стекло, опрокинутые полки валялись на полу. Данило уехал на своей машине. Я сомневался, что он собирался вернуться в Индианаполис. Ему нужно было время придти в себя. Как и всем нам.

Я уставился вниз на свои блестящие туфли с перфорированными носами, на идеально выглаженные брюки, на аккуратно застегнутые манжеты на запястьях. Со стороны я был безупречным бизнесменом, ледяным человеком, контролирующим свою жизни и эмоции. Я был похож на один из этих чертовых вулканов, скрытых под толстым слоем вечного льда. Опираясь локтями на бедра, я закрыл лицо ладонями. Если бы один из этих вулканов извергся, он был бы способен уничтожить все вокруг. Я чувствовал себя на грани опасной вспышки.

Я хотела уничтожить, только не тех, кто меня окружает, но они будут в опасности, если я перестану себя контролировать. Лука и Ремо – вот кто почувствовал бы мою ярость. Ремо за все, что он сделал с Финой, с нашей семьей. А Лука – за то, что сотрудничал с Каморрой, несмотря на все, что он о них знал.

– Папа?

Я поднял голову. Анна стояла в дверях. Она была одета в цветочное летнее платье, ее волосы были собраны в беспорядочный хвост, а голубые глаза широко раскрыты. Она была всем тем, что я хотел защитить. Я ничего не сказал. Медленно, почти робко она вошла внутрь. Я не был уверен, что Вэл сказала ей, но сомневался, что она упомянула о простынях. Анна была слишком молода для таких вещей, даже если Вэл уже объяснила ей кое-что.

– Ты выглядишь грустным, – тихо сказала она, остановившись рядом со мной.

Грусть – не то слово, которым можно было бы описать мои эмоции.

– Да, – все равно согласился я.

Анна обвила руками мою шею. Я обнял ее.

– Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо. С тобой всегда так.

Ее безоговорочное доверие ко мне было моим стимулом. Я поцеловал ее в висок и обнял ее ненадолго. Я не был уверен, кто кого утешает. Но это было неважно. В конце концов, я отстранился. Мне нужно было сделать звонок.

– Я уверен, что Софии не помешает отвлечься. Почему бы тебе не пойти и не найти ее?

Анна кивнула. Она знала, что это мой сигнал, что мне нужно работать.

Она выскользнула и закрыла дверь.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я позвонил Ремо. Я не хотел показывать ему, как вид кровавых простыней потряс нас.

– Данте? – сказал он таким тоном, что я почти сразу же забыл о своем решении.

– Я получил твое сообщение.

– Я знаю, что вы не следуете традиции «кровавых простыней» Семьи, но я подумал, что это приятный штрих.

Я всегда презирал эту традицию, находил ее совершенно отвратительной, когда сталкивался с ней на свадьбах Семьи и даже на редких свадьбах Синдиката в очень традиционных семьях, которые придерживались старых привычек. Но эти простыни означали нечто гораздо худшее, чем консумированный брак. Они означали акт насилия, от которого женщина не должна страдать никогда, ни в браке, ни вне его.

– В нашем мире есть правила. Мы не нападаем на детей и женщин.

– Забавно, что ты так говоришь. Когда ваши солдаты напали на мою территорию, они стреляли в моего тринадцатилетнего брата. Вы первыми нарушили эти гребаные правила, так что прекрати нести чушь.

– Ты не хуже меня знаешь, что я не отдавал приказ убивать твоего брата, и он жив и здоров.

– Если бы это было не так, мы бы не разговаривали об этом, Данте. Я бы убил каждого человека, который тебе дорог, а мы оба знаем, что их так много.

Анна, Леонас, Вэл… Он бы к ним и близко не подошел. Я сделаю все, чтобы защитить их, если потребуется, даже опущусь так низко, как он.

– У тебя тоже есть люди, которых ты не хочешь потерять, Ремо. Не забывай об этом.

Сэмюэль не верил, что Ремо о ком-то заботится, но нотка заботы, прозвучавшая в его словах о братьях, заставила меня поверить в нечто другое. Это был проблеск надежды.

– Я думал, что простыни заставят тебя образумиться, но я вижу, что ты хочешь, чтобы Серафина страдала еще некоторое время.

– Ремо…

Но он уже отключился.

– Черт! – прорычал я.

В последующие дни я пытался дозвониться до Ремо, но он игнорировал мои звонки. Отчаяние Инес росло с каждым днем, как и желание Данило, Сэмюэля и Пьетро совершить нападение на силовика Луки.

Байкеры согласились попробовать провернуть план с похищением в обмен на огромные суммы денег, оружие и наркотики. Я не доверял им. Они хотели получить предоплату из-за огромного риска, и я с опаской согласился на такую сделку.

Я был рад, когда Ремо наконец связался со мной с новым требованием, которое я предвидел. Мой бывший Консильери в обмен на мою племянницу. Естественно, я согласился отдать ему Рокко. Меня не волновала его судьба и те жестокие пытки, которым он, несомненно, подвергнется в руках Фабиано и Фальконе. Но не поэтому я не должен был его отдавать. Нет, это считалось слабостью – ответить на требование врага, особенно если враг требовал твоего бывшего Консильери, особенно если врагом был Ремо Фальконе. Подобный поступок вызывал беспокойство в рядах моих подчиненных и Капитанов, потому что они предпочитали считать себя в безопасности, а выдача одного из них подорвала бы саму идею безопасности. У Рокко было много друзей среди моих людей. Он знал, как манипулировать людьми.

Обмен никчемной девчонки на бывшего Консильери некоторые восприняли бы критически. Другие, кто дорожил своей семьей, отнеслись бы ко мне более благосклонно. Это не имело значения. Я принял решение. Я должен был спасти Серафину, ради нее и ради моей семьи.