Утро после ночи криков было... напряжённым. Я стоял у окна офиса, смотрел на залитую солнцем мостовую и ждал. Эмили сидела за столом, нервно перебирая анкеты, и каждые пять минут поглядывала на дверь. Мы оба знали: Баба Яга придёт. Это был лишь вопрос времени.

— Может, она не придёт? — с надеждой спросила Эмили.

— Придёт, — мрачно ответил я. — Она же Яга. Они всегда возвращаются. Как бумеранг. Как совесть. Как налоговый инспектор.

— И что ты ей скажешь?

— Я подготовил речь.

— Речь?

— Да. Официальную. С извинениями. С перечислением наших успехов. С перечнем альтернативных кандидатов. С упором на то, что агентство не несёт ответственности за форс-мажоры, включая побег жениха после окончания действия приворота.

— Думаешь, она будет слушать?

— Думаю, она будет крушить. Поэтому я спрятал всё ценное. И подготовил запасной выход.

— У нас нет запасного выхода.

— Теперь есть, — я указал на окно. — Я смазал петли. Открывается бесшумно. В случае опасности — прыгаем в кусты.

— Там розы.

— Лучше розы, чем котёл. Или мужья. Что для Бабы Яги, кажется, одно и то же.

В этот момент дверь заскрипела.

Это был тот самый скрип. Протяжный. Жуткий. Пробирающий до мурашек. Скрип, который говорил: «Я пришла. Я злая. У меня есть клюка и я умею ею пользоваться».

Дверь распахнулась. На пороге стояла Ягуся. В дневном образе. Белые волосы растрёпаны, словно она всю ночь летала в ступе. Глаза горят жёлтым огнём — ещё ярче, чем вчера. Клыки... Ну, клыки на месте. Одежда помята. И в ней чувствовалась первобытная, сказочная ярость, которой пугали детей на ночь.

— СВАХА! — её голос прогремел так, что с полки упали две книги и горшок с геранью.

Эмили тихо пискнула и спряталась за стойкой с документами. Я выпрямился, прижал руки к бокам и приготовился. Солдатская выправка. Спокойное лицо. Голос — ровный, уверенный, с нотками профессионализма.

— Уважаемая госпожа Яга, — начал я, — прежде всего позвольте выразить глубочайшие соболезнования в связи с...

— Молчи! — рявкнула она и шагнула вперёд.

Я отступил на шаг.

— Агентство «Сердечный узел», — продолжил я, повышая голос, — не несёт ответственности за сбежавших мужей! Но в качестве компенсации морального ущерба и жеста доброй воли мы готовы предоставить вам нового кандидата! У нас есть Илья Муромец! Он как раз ещё спит, но мы можем разбудить! Тридцать три года на печи — это вам не шутки! Пресс — каменный! Проверено веками!

Ягуся остановилась. Её лицо исказилось. Я приготовился к худшему.

— Муромец? — переспросила она.

— Да! Легендарный богатырь! Победитель Соловья-Разбойника! Спаситель Руси! И, что немаловажно, до сих пор холост! Идеальный кандидат! И если вы беспокоитесь насчёт стирки — у него такой пресс, что можно целую деревню обстирать! Одновременно!

Ягуся моргнула. Потом ещё раз. Потом вдруг... расхохоталась. Громко. Заливисто. С хрипотцой. Её смех заполнил офис, отразился от стен, поднял пыль с подоконников и, кажется, напугал голубей за окном.

— Глупый ты, сваха, — сказала она, отсмеявшись. — Мне не нужен Муромец.

— Не нужен? — я всё ещё не верил, что меня не превратили в жабу. — Но мы можем предложить также Алёшу Поповича! Или Добрыню! У нас целая картотека богатырей! С прессами! С сертификатами!

— Не нужны мне твои богатыри, — она отмахнулась. — У меня свадьба.

Тишина. В офисе повисла такая тишина, что я слышал, как Эмили уронила ручку.

— Свадьба? — переспросил я.

— Свадьба, — подтвердила Ягуся. — Иван вернулся. С ромашками. И с ослом.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Иван? Мой Иван? Иван-дурак?

— Теперь уже не дурак, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то почти нежное. — Теперь он — Иван-умный. Или Иван-смелый. Я ещё не решила. Но он вернулся. В четыре утра. Я как раз собиралась накладывать проклятие на весь ваш род до седьмого колена, а тут — стук в дверь избушки. Открываю — стоит. С букетом ромашек. С ослом. И говорит: «Ягуся, прости. Я испугался. Приворот кончился, и я увидел тебя настоящую. И испугался. А потом убежал. А потом сидел под берёзой, думал и понял: ты — лучшая женщина в моей жизни. Ты ешь яблоки. Ты ценишь мой пресс. Ты готова сократить требования с восьми кубиков до шести. Кто ещё на такое способен?» И я его простила.

Я медленно опустился на стул. Ноги не держали.

— Иван вернулся, — повторил я, словно пробуя слова на вкус. — С ромашками. И с ослом.

— Да, — она улыбнулась. — Осёл — это подарок. Я всегда мечтала об осле. Иван знал. Он вообще много чего знает. Мы всю ночь разговаривали. Про стирку, про разврат, про Василису. Оказалось, он даже не знает, кто такая Василиса. А когда я показала ему портрет — он сказал, что она страшная. И что у неё зубы кривые.

— У Василисы Прекрасной кривые зубы? — не поверил я.

— По сравнению с моими — да! — Ягуся гордо продемонстрировала клыки. — У меня, между прочим, все свои. Ни одного протеза. В моём возрасте это редкость!

Эмили вылезла из-за стойки. Её лицо светилось.

— Так вы... вы женитесь? — спросила она.

— Да! Завтра! В полдень! На лесной поляне! Будет оркестр из леших, торт из мухоморов (это деликатес, не морщитесь) и конкурс на лучшее стирание белья на мужском прессе! Иван сказал, что будет участвовать. Илья Муромец тоже приглашён — пусть завидует. Если проснётся, конечно.

Я всё ещё сидел на стуле, пытаясь переварить информацию. Ягуся подошла ближе. Её рука нырнула в складки платья и извлекла... мешочек. Тяжёлый. Звякнувший золотом.

— Держи, сваха, — она бросила мешочек на стол. Тот приземлился с глухим стуком, от которого столешница слегка прогнулась. — Твоё золото. В уплату за мужа. Честно заработанное. Я довольна. Иван доволен. Осёл доволен. Все довольны.

Я посмотрел на мешочек. На Ягусю. На Эмили, которая уже открыла блокнот и что-то строчила — видимо, заметки для свадебного отчёта.

— Спасибо, — выдавил я.

— Тебе спасибо, — она наклонилась и, к моему ужасу, поцеловала меня в лоб. Губы у неё были тёплые и пахли яблоками. — Ты хороший сваха. И пресс у тебя, наверное, отличный. Но я обещала Ивану, что не буду проверять. Он ревнует.

— Я... я тронут.

— Не стоит. Просто пригласи нас на свою свадьбу. Когда она будет.

— Свадьбу? — я переглянулся с Эмили. Она покраснела и уткнулась в блокнот. — Мою?

— Твою. Ты же любишь её, — Ягуся кивнула в сторону Эмили. — Я старая, но не слепая. И не дура. В отличие от некоторых, кто сидел под берёзой три часа, прежде чем понять, что к чему.

Я открыл рот. Эмили подняла глаза от блокнота. Мы посмотрели друг на друга.

— Я... — начал я.

— Мы... — начала она.

— Вот именно, — перебила Ягуся. — «Я», «мы»... Вы уже два месяца как женаты, просто без церемонии. Я такие вещи чую. У меня нюх на любовь. И на разврат. У вас пока только любовь, но разврат тоже будет. Я вам предсказываю. Бесплатно.

Она развернулась и направилась к выходу. У двери задержалась.

— Кстати, сваха, — бросила она через плечо, — если Иван когда-нибудь сбежит снова — я вернусь. Но не за тобой. За новой анкетой. У вас хорошая картотека. Мне понравилось.

И она ушла. Дверь за ней закрылась — на этот раз почти без скрипа. Только лёгкое «скрип-скрип» раздалось снаружи, когда избушка на курьих ножках развернулась и зашагала прочь по мостовой.

В офисе наступила тишина. Я смотрел на мешочек с золотом. Эмили смотрела на меня. В её глазах плясали искорки.

— Она предсказала нам разврат, — сказала наконец Эмили.

— Да. Бесплатно.

— Это часть свадебного пакета?

— Должно быть, — я встал и подошёл к ней. — Слушай, Эмили...

— Да?

— То, что она сказала... про любовь. Про то, что мы уже женаты без церемонии... Ты как к этому относишься?

— Я отношусь к этому, — она взяла меня за руку, — как к самому лучшему, что случилось в моей жизни. Даже лучше, чем беличья ферма.

— Даже лучше, чем беличья ферма? — я притянул её к себе.

— Даже лучше.

— Тогда, — я поцеловал её в веснушчатый нос, — может, устроим церемонию? Настоящую. С гостями. С Ягусей и Иваном. С некромантом и готессой. С русалом, Урсулой и всеми двести сорока семью мальками. С орчихой и эльфом. С герцогом и феей. С полуволком и нимфой. С...

— С баронессой Ивергаль? — ехидно подсказала она.

— С баронессой — нет. Баронессу не приглашаем. У нас есть чувство самосохранения.

Эмили рассмеялась и уткнулась лицом в моё плечо. Я обнял её и посмотрел на офис. На разобранные бумаги, на зашпаклёванную вмятину от подсвечника, на герань, поднятую с пола, на мешочек с золотом на столе.

Завтра должна вернуться сестра. Увидит отчёты. Увидит список успешных пар. Увидит прибыль. И, возможно, упадёт в обморок. А когда очнётся — я скажу ей, что ухожу. Не из агентства. Из холостяков.

— Знаешь, — прошептал я в золотые волосы Эмили, — когда сестра оставила меня в этом офисе, я думал, что это наказание.

— А оказалось?

— Оказалось — награда. Лучшая в моей жизни.

— Даже лучше, чем битва с василисками?

— Даже лучше.

— И лучше, чем разведка?

— Лучше всего.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её синих глазах отражалось солнце.

— Я люблю тебя, — сказала она. — И я согласна. На церемонию. На разврат. На всё.

Мы стояли посреди офиса, обнявшись, и солнце заливало комнату. А снаружи, на мостовой, ещё виднелись следы курьих ножек — большие, трёхпалые, ведущие в сторону леса. И если прислушаться, можно было услышать далёкий скрип и смех — счастливый смех Бабы Яги, которая нашла своего дурака. И ромашки. И осла.