Дом встретил меня тишиной, которая бывает только глубокой ночью, когда даже сверчки устали петь, а луна подёрнулась дымкой облаков, словно не желая быть свидетельницей того, что должно произойти. Я лежал на кровати, не раздеваясь, и смотрел на часы.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Три часа. Ровно три часа прошло с того момента, как Иван сделал первый глоток вина с приворотом. Я знал это точно, потому что засёк время. Солдатская привычка: если проводишь операцию с ограниченным сроком действия — всегда засекай время. Всегда знай, когда всё пойдёт не так.

Тик-так. Тик-так.

Три часа и одна минута. Приворот больше не действует. Где-то там, в «Золотом блюде» (или в избушке на курьих ножках — кто знает, где они сейчас?), Иван-дурак смотрит на Ягусю. И видит её. Настоящую. Без розовых фильтров. Без приворотной дымки. Видит клыки. Видит жёлтые глаза. Видит всё то, что три часа назад было скрыто магией из синего флакона.

И, возможно, кричит.

Я лежал и представлял, как это происходит. Иван моргает. Приворот рассеивается, как утренний туман. Перед ним — не королева с белоснежными волосами, а... ну, не королева. Баба Яга. В вечернем платье, но всё равно Баба Яга. И она улыбается ему. Клыками. И говорит что-то вроде: «Ну что, Ваня, продолжим разврат?»

А он... а он...

— Он либо влюбился по-настоящему, либо уже бежит, — пробормотал я в потолок. — Либо его уже съели.

Я представил, как Ягуся возвращается в офис. Одна. С клюкой. И с огрызком яблока в зубах. «Сваха! — кричит она. — Твой Иван сбежал! Пришлось съесть! Теперь давай нового! Или отдавай себя! Я всё ещё не против!»

Я передёрнул плечами. Нет, Иван не мог сбежать. Он хороший парень. Он, может быть, и дурак, но дурак с золотым сердцем и стальным прессом. Он не бросит женщину, с которой провёл три часа. Даже если эта женщина — Баба Яга. Даже если приворот кончился. Даже если...

Дикий крик раздался над городом.

Я вздрогнул. Всем телом. Так, что кровать подо мной жалобно скрипнула, а подушка улетела в другой конец комнаты. Крик был... нечеловеческим. Или, наоборот, слишком человеческим. Он пронёсся над крышами, отразился от облаков, разбился на тысячу осколков и вонзился в мои уши. В нём были ярость. И боль. И что-то ещё — что-то, похожее на... страсть?

— Иван! — кричал голос. — Иван, вернись! Я тебя люблю! Я НЕ БУДУ ТЕБЯ ЕСТЬ! ПОЖАЛУЙСТА! Я ДАЖЕ СОГЛАСНА НЕ СТИРАТЬ НА ТВОЁМ ПРЕССЕ! ХОТЯ ПРЕСС ЖАЛКО!

Я скатился с кровати. В буквальном смысле. Моё тело среагировало быстрее, чем мозг. Ноги запутались в одеяле, я рухнул на пол, больно ударился локтем и, не теряя ни секунды, закатился под кровать. Деревянную. С резными ножками и пыльным днищем.

И тут я понял Эртиана. Эльфа. Который прятался под кроватью после ста двадцати семи переломов. Я понял его. Я стал им. Я был подкроватным монстром номер два.

— Почему я здесь? — прошептал я, глядя в доски надо мной. — Я же солдат. Я же воевал. Я же...

Крик повторился. На этот раз ближе. Или мне показалось? Акустика под кроватью была странной — каждый звук казался громче, каждый скрип — угрожающей.

— ИВА-А-АН!

— Она его не съела, — пробормотал я, анализируя крик. — Она его ищет. Значит, он сбежал. Значит, приворот кончился. Значит, сейчас она поймёт, что это я его опоил. И придёт за мной.

Я представил, как избушка на курьих ножках шагает по ночным улицам. Как она останавливается у моего дома. Как куриные лапы скребутся в дверь. Как Ягуся поднимается по лестнице — уже не в вечернем платье, а в своём истинном обличье, с клюкой, с клыками, с мешком для непослушных свах...

— Я не хочу в мешок, — прошептал я. — Я не хочу в котёл. Я не хочу быть съеденным с кашей.

В этот момент в дверь постучали.

Я замер. Сердце остановилось. Лёгкие отказались дышать. Я вжался в пол, мечтая стать единым целым с половицами, раствориться в пыли, исчезнуть, телепортироваться в другое измерение...

— Рейгер? — раздался голос из-за двери. — Рейгер, ты дома?

Это была Эмили.

Я выдохнул. И тут же вдохнул обратно вместе с пылью. Закашлялся. Выполз из-под кровати, чувствуя себя полным идиотом. Отряхнулся. Попытался пригладить волосы. И пошёл открывать.

Эмили стояла на пороге. В куртке поверх ночной рубашки. С фонарём в одной руке и с моим плащом в другой.

— Ты забыл плащ в офисе, — сказала она. — И ещё я услышала крик. И подумала, что тебе может быть... одиноко. Или страшно. Или и то, и другое.

— Мне не страшно, — сказал я.

Вдалеке снова раздался крик: «ИВАН! Я СОГЛАСНА ДАЖЕ НА МЕНЬШЕЕ КОЛИЧЕСТВО КУБИКОВ! ШЕСТЬ! ШЕСТЬ КУБИКОВ — ЭТО ТОЖЕ ХОРОШО!»

— Мне очень страшно, — поправился я.

Эмили вошла, поставила фонарь на стол и обняла меня. Просто обняла. Без слов. Без вопросов. Без осуждения за приворотное зелье и за то, что я прятался под кроватью.

— Она его не съела, — прошептала Эмили мне в плечо. — Это хороший знак.

— Она его ищет. Это плохой знак. Она может прийти сюда.

— Зачем?

— За мной! Это же я подсунул ей приворожённого Ивана! Я — соучастник! Я — сообщник! Я...

— Ты — сваха, — перебила она. — Ты сделал свою работу. Ты нашёл ей мужчину. Он ей понравился. Приворот помог начать, но три часа они были вместе. Три часа она была счастлива. Может быть, впервые за триста лет.

— Ты думаешь, этого достаточно?

— Я думаю, — она подняла голову и посмотрела мне в глаза, — что если Иван дурак, он вернётся. А если не дурак — тоже вернётся. Потому что женщина, которая готова сократить требования с восьми кубиков до шести ради мужчины — это женщина, которая действительно любит.

Я задумался. Это было неожиданно глубоко. И, кажется, правдиво.

— Шесть кубиков, — повторил я. — Она снизила планку.

— Радикально.

— Может, она и стирать на доске согласится?

— Это уже крайняя мера, — серьёзно сказала Эмили. — Но если Иван не вернётся — придётся предлагать стиральную доску.

Мы стояли в темноте моей комнаты, освещённой только фонарём, и слушали, как над городом затихают крики Ягуси. Последний вопль был совсем далёким — кажется, она ушла в сторону леса. Может, искать Ивана там. Может, возвращаться в избушку. Может, планировать месть.

— Ты останешься? — спросил я.

— Если ты хочешь.

— Я хочу. Но не потому, что боюсь Бабы Яги.

— А почему?

Я посмотрел на неё. На её растрёпанные золотые косы. На куртку, накинутый поверх ночной рубашки. На босые ноги в туфельках наспех.

— Потому что ты пришла, — сказал я. — Среди ночи. С плащом. Потому что услышала крик и подумала обо мне.

— Это и есть любовь, — тихо сказала она.

— Это и есть любовь, — согласился я.

Где-то вдалеке, на грани слышимости, раздался последний, затихающий крик:

— ИВАН! У МЕНЯ ЕСТЬ ЯБЛОКИ! НЕ ОТРАВЛЕННЫЕ! ПРИХОДИ!

И наступила тишина. Только луна смотрела в окно. Только фонарь мерцал на столе. Только мы стояли, обнявшись, посреди комнаты, над кроватью, под которой я прятался пять минут назад.

— Завтра, — сказал я, — я напишу Ивану письмо. Официальное. От агентства. С просьбой вернуться к невесте. С бонусом в виде пожизненного запаса стирального порошка.

— Думаешь, поможет?

— Должно. А если нет — я сам пойду к Ягусе и скажу, что Иван — дурак, но я найду ей другого.

— А если она опять захочет тебя?

— Тогда я покажу ей свой пресс. И она разочаруется.

— У тебя отличный пресс, — напомнила Эмили.

— Тише. Это секретная информация. Не хочу, чтобы Баба Яга узнала.

Эмили рассмеялась. И её смех прогнал все страхи, все привороты и все избушки на курьих ножках. Потому что, в конце концов, что такое Баба Яга по сравнению с женщиной, которая любит тебя? Просто ещё одна клиентка. Со своими особенностями. Со своими яблоками.

— Спи, — сказала она. — Завтра будет новый день. И новые клиенты.

— Надеюсь, не людоеды.

— Не загадывай.

Я лёг на кровать. Эмили устроилась рядом, положив голову мне на плечо. И где-то на грани сна я услышал, как вдалеке, едва слышно, скрипнули курьи ножки.

Но теперь это было не страшно.