Я всё ещё сидел на стуле, пытаясь вспомнить, как дышат нормальные люди, когда дверь снова открылась. На этот раз — без жуткого скрипа. Обычно. По-человечески. И в проёме показалась она.

Эмили. В том же голубом платье и розовой рубашке. Раскрасневшаяся с мороза, запыхавшаяся. Она улыбалась — но улыбка сползла с её лица, как только она увидела меня.

— Рейгер, я сумочку забыла, — начала она и осеклась. — Ой. А ты чего такой бледный?

Я открыл рот. Из него не вышло ни звука.

— Ты белый как мел, — она шагнула ближе, вглядываясь в моё лицо. — И дрожишь. Что случилось? Опять баронесса? Орчиха? Некромант вернулся и сказал, что передумал насчёт готессы?

— Хуже, — прохрипел я.

— Что может быть хуже?

— Баба Яга.

В кабинете повисла пауза. Эмили моргнула. Потом ещё раз. Потом огляделась — видимо, в поисках доказательств того, что я шучу. Но мой вид был слишком красноречив: взъерошенные волосы, трясущиеся руки, метла, валяющаяся на полу.

— Баба Яга, — повторила она. — Настоящая?

— С избушкой. На курьих ножках. Припарковалась у входа. Я думал, это скрип двери, а это курица переступала.

— И что... что ей было нужно?

— Муж, — мой голос снова дал петуха. — Молодой. С прессом в восемь кубиков. Для стирки. И для разврата. И чтобы взасос целовал. И на Василису не смотрел. Иначе — в котёл.

Эмили медленно опустилась на соседний стул. Её лицо приобрело оттенок, близкий к моему. То есть — белый.

— Ты... ты отказал ей? — прошептала она.

— Я сказал, что мне двадцать девять. Что пресс сморщился. Что я старый и невкусный.

— И она ушла?

— Нет! — я истерически хохотнул. — Она хотела проверить пресс! Лично! А я сказал, что он провалился внутрь! Что у меня желе, а не мышцы! И что я генетическая аномалия! И что меня в детстве роняли!

Эмили смотрела на меня огромными глазами. В них читался ужас. И сочувствие. И что-то ещё — кажется, смех, который она героически сдерживала.

— Ты сказал Бабе Яге, что у тебя желе вместо пресса?

— Да! И она поверила! Почти! Но сказала, что если я не найду ей мужа — она вернётся. За мной. В избушку. В котёл. Или в мужья. Она ещё не решила.

— В мужья?!

— Она сказала, что ценит наглых!

Эмили прижала ладони к щекам.

— И что мы будем делать?

— Мы, — я встал и подошёл к картотеке, — сосватаем ей Ивана.

— Какого Ивана?

— Ивана-дурака. Двадцать два года. Профессиональный Иванушка. Лежит на печи, борется со Змеем Горынычем, спасает царевен. Пресс — стальной. Подтверждено сертификатом. Я ей его уже прорекламировал.

Эмили перевела взгляд на анкету, которую я ей протянул. На лицевой стороне была приклеена фотография — румяный парень с соломенными волосами, голубыми глазами и улыбкой человека, который никогда в жизни не сталкивался с проблемами сложнее выбора между «полежать на печи» и «пойти поесть».

— Он... симпатичный, — осторожно сказала она.

— Очень. И пресс у него — загляденье. На фотографии не видно, но я читал его анкету. Он каждый день качает пресс. Потому что ему лень качать всё остальное. Говорит: «Зачем качать ноги, если можно лежать? А пресс — он и лёжа качается».

— И ты предлагаешь сосватать его Бабе Яге?

— А у нас есть выбор? — я схватил её за плечи и заглянул в глаза. — Эмили. Послушай. Если мы не найдём ей мужа — она вернётся. За мной. И тогда — прощай, сваха. Прощай, брачное агентство. Прощай, наша... — я осёкся.

— Наша что? — тихо спросила она.

— Наша... работа, — закончил я не очень убедительно. — Наше дело. Наши клиенты. Двести сорок семь икринок останутся без крёстного!

Эмили посмотрела на анкету Ивана. Потом на меня. Потом снова на Ивана.

— Прости, Иван, — прошептала она. — Но нам наша жизнь дороже.

— Вот именно! — я отпустил её плечи и заметался по офису. — Завтра же организуем свидание. В «Золотом блюде». Со свечами. И с видом на луну. И со стиральной доской — в качестве подарка от агентства.

— Со стиральной доской?

— Она любит стирать на мужском прессе! Пусть будет запасной вариант! Если пресс Ивана её не устроит — предложим доску!

— Логично, — признала Эмили.

Я остановился и повернулся к ней. В моей голове зрела мысль. Безумная. Опасная. Этически сомнительная. Но — необходимая.

— Эмили, — сказал я, понижая голос, — у нас есть приворот?

— Что?!

— Приворотное зелье. Любовный эликсир. Настойка на лепестках роз и слезах единорога. Что-нибудь такое.

— Зачем?!

— Потому что я боюсь, что Ваня не сможет поцеловать её взасос! Ты представляешь себе Бабу Ягу? Её клыки? Её нос? Её... всё?! А Иван — он простой деревенский парень! Он привык к царевнам! К Василисам! А тут — Баба Яга! Он же в обморок упадёт! Или убежит! И тогда она вернётся за мной!

Эмили молчала. Её лицо выражало сложную гамму чувств: ужас, сомнение, профессиональный интерес и лёгкое любопытство.

— Ты хочешь опоить клиента приворотным зельем? — медленно произнесла она.

— Я хочу обеспечить безопасность агентства! И свою! И твою! Потому что если Баба Яга заберёт меня — кто будет заботиться о тебе?

Это был удар ниже пояса. Я знал. Но я был в отчаянии. Эмили поджала губы. Её глаза блеснули.

— В шкафу у твоей сестры, — тихо сказала она, — есть настойка. В синем флаконе. С надписью «Для безнадёжных случаев. Выпить залпом. Действует три часа».

— Ты серьёзно?!

— Твоя сестра говорила, что это на крайний случай. Для клиентов, которые никак не могут влюбиться. Но она никогда ею не пользовалась. Говорила, что это неэтично.

— Этика, — я схватил Эмили за руки, — это прекрасно. Но самосохранение — ещё прекраснее. Где флакон?

Через минуту я держал в руках маленький синий флакон. Внутри переливалась жидкость — розовая, с золотыми искорками. Пахло от неё... розами. И слезами единорога, наверное.

— Всего три капли, — прошептала Эмили. — В бокал с вином. Он выпьет — и три часа будет смотреть на неё как на самую прекрасную женщину в мире.

— Три часа. Этого хватит, чтобы поцеловать взасос?

— Должно хватить.

— А потом?

— Потом действие закончится. Но, может быть, за три часа он успеет... привыкнуть?

Я посмотрел на флакон. На анкету Ивана. На Эмили. В моей душе боролись совесть и страх. Страх побеждал с разгромным счётом.

— Завтра, — сказал я. — Завтра мы устроим свидание века. Баба Яга и Иван-дурак. Свечи, луна, стиральная доска. И три капли в бокале.

— Рейгер, — Эмили взяла меня за руку, — а если Иван всё равно откажется?

— Тогда, — я сжал её ладонь, — я сам выпью остаток флакона. Чтобы хотя бы не бояться, когда она придёт за мной.

— А если она захочет его съесть?

— Не захочет. Он будет целовать её взасос. Она растает. Даже Баба Яга тает, когда её целуют взасос. Наверное.

— Ты не уверен?

— Я ни в чём не уверен, — честно признался я. — Но это наш единственный шанс.

Мы сидели в тишине офиса, держась за руки, и смотрели на синий флакон. За окном всходила луна. Где-то вдалеке, кажется, снова скрипели курьи ножки. Или это ветер. Или это моя совесть.

— Знаешь, — прошептала Эмили, — когда твоя сестра вернётся, у неё будет много вопросов.

— И у меня будут ответы, — кивнул я. — Например: «Где синий флакон?» — «Я его выпил». — «Зачем?!» — «От страха».

— Думаешь, она поверит?

— Нет. Но это будет уже неважно. Потому что к тому времени Баба Яга будет счастлива в браке с Иваном. Или я буду в избушке на курьих ножках. В любом случае — вопрос решится.

Эмили вздохнула и положила голову мне на плечо.

— Я с тобой, — сказала она.

— Даже если придётся опаивать клиента приворотным зельем?

— Даже если придётся опаивать Бабу Ягу.

— Её не надо опаивать. Она и так уже... влюблена. В пресс. Которого нет.

— У тебя отличный пресс, — тихо сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела. Когда ты тянулся за анкетой на верхнюю полку. Рубашка задралась.

— И ты молчала?!

— Я стеснялась.

Мы посмотрели друг на друга. И расхохотались. Истерически. Безумно. Как два человека, которые завтра собираются совершить преступление против профессиональной этики во имя спасения собственной жизни. И, возможно, жизни одного ни в чём не повинного Ивана-дурака.

— Завтра, — сказал я, отсмеявшись. — В «Золотом блюде». В восемь вечера. И пусть нам помогут все боги. И единороги. И стиральные доски.