Я почти закончил. Почти. Ещё полчаса — и офис сиял бы как новенький. Бумаги разобраны, анкеты рассортированы, пятно от чая на стене замазано, вмятина от подсвечника зашпаклёвана. Я даже протёр пыль на подоконнике — впервые с тех пор, как сестра уехала в отпуск. Эмили ушла домой час назад, и я всё ещё чувствовал тепло её прощального поцелуя на щеке.
«До завтра, Рейгер», — сказала она. Не «господин Рейгер». Просто Рейгер.
Я стоял посреди офиса, держа в руках метлу, и улыбался как идиот. Скоро должна вернуться сестра. Я представлял, как она войдёт, увидит идеальный порядок, просмотрит отчёты... и упадёт в обморок. Потому что отчёты были... впечатляющими. От полуволка и нимфы до русала и Урсулы. И бонусом — двести сорок семь икринок.
— Ну что, сестрица, — пробормотал я, поправляя стопку бумаг, — кажется, я справился.
И в этот момент дверь открылась.
Медленно. С жутким, протяжным скрипом. Так скрипят двери в домах с привидениями. Так скрипят крышки гробов в дешёвых страшилках. Так скрипит сама судьба, когда она готовит тебе очередную подлянку.
Я обернулся. И замер. Метла выпала из моих рук.
На пороге стояла Баба Яга.
Настоящая. Из сказок. Из детских кошмаров. Из тех историй, которыми пугают непослушных детей: «Не будешь кашу есть — придёт Баба Яга и утащит тебя в избушку на курьих ножках!» Только это была не страшилка. Это была реальность. И она стояла в дверях моего офиса.
Старая. Очень старая. Сморщенное лицо, похожее на печёное яблоко, забытое в духовке на пару столетий. Длинный крючковатый нос, который почти касался подбородка. Маленькие глазки, горящие жёлтым, хищным огнём. Седые волосы, торчащие из-под чёрного платка, завязанного узлом на лбу. И клыки. Жёлтые, кривые, но всё ещё острые клыки, которые скалились в ухмылке.
Одета она была в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогим платьем. В одной руке она держала клюку — корявую, сучковатую, с набалдашником в виде черепа какой-то мелкой зверушки. За её спиной угадывался силуэт чего-то большого, деревянного, на двух ногах. Избушка. Она припарковала избушку у входа в офис. На курьих ножках. Прямо на мостовой.
— Мне ну-у-ужен му-у-уж, — произнесла она. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. И тягучим, как патока. Каждое слово она растягивала, смакуя, словно пробовала на вкус.
Я сглотнул.
— Простите? — мой голос, к чести моей, почти не дрожал. Почти.
— Муж, — повторила она, делая шаг вперёд. Клюка стукнула об пол. Где-то в углу треснула штукатурка. — Молодой. С мускулами. И прессом. Все восемь кубиков. Такие, чтоб стирать на них можно было.
— Стирать? — переспросил я, чувствуя, как мой мозг отказывается обрабатывать информацию.
— Бельё, — пояснила она. — Я люблю стирать бельё на мужском прессе. Это моя... слабость. Хобби. Фетиш, если угодно. У меня коллекция стиральных досок, но они все холодные. А мужской пресс — тёплый. И рельефный. Идеально для стирки.
Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В моей голове пронеслась вся моя жизнь. Война. Разведка. Василиски. Баронесса Ивергаль. Орчиха Грымза. Некромант с его зомби-джазом. Русал с двести сорока семью икринками. Я думал, что видел всё. Я ошибался.
— Лет двадцати, — продолжала Баба Яга, загибая пальцы. Пальцы были костлявыми, с жёлтыми ногтями. — Любящий. Развратом чтобы занимался. И чтобы в процессе не кричал, а в глаза мне смотрел. И целовал. Взасос.
— Взасос? — слабым голосом переспросил я.
— Взасос, — подтвердила она. — С языком. Без этого какая любовь? И чтоб налево не гулял. А то надоели мне все эти... к профурсетке Василисе сбегают. Приходится съедать.
— Съедать?!
— В воспитательных целях. Я же Баба Яга. У нас, у ягинь, традиция: если муж изменил — мы его съедаем. С кашей. Или с грибами. В зависимости от сезона.
Я медленно попятился к столу. Рука нашарила край столешницы. Хорошо. Твёрдая поверхность. Реальность. Я не сплю. Это происходит на самом деле.
— И чтоб характер послушный был, — добавила она, делая ещё один шаг вперёд. Её глаза впились в меня. Жёлтые. Голодные. Изучающие. — Иначе я его тоже съем. Как прошлых. У меня было три мужа. Все изменяли. Все с Василисой. Все были съедены. Я начинаю думать, что Василиса — это не имя, а профессия.
— Уважаемая... эм... госпожа Яга, — начал я, пытаясь сохранить остатки профессионализма, — наше агентство, конечно, радо помочь, но...
— Ты подходишь, — перебила она, и её клыкастая улыбка стала шире.
В офисе повисла тишина. Такая тишина, какая бывает перед землетрясением. Или перед цунами. Или перед тем, как тебя съедят с кашей.
— Я?! — мой голос предательски дал петуха.
— Ты. Рыжий. Жилистый. Наглый вид — это мне нравится. Люблю дерзких. Они вкуснее. Особенно после маринования в собственном страхе.
— Я не подхожу! — выпалил я, пятясь. — Мне двадцать девять!
— Двадцать девять? — она нахмурилась. — Староват. Я просила до двадцати. В двадцать девять пресс уже наверняка сморщился.
— Сморщился! — с готовностью подтвердил я. — Вообще внутрь провалился! Стирать не выйдет! Желе, а не пресс! Кисель! Каша манная!
Баба Яга подозрительно прищурилась. Её клюка стукнула об пол ещё раз.
— Покажи.
— Что?!
— Пресс. Покажи. Я должна убедиться.
— Я... я не могу!
— Почему?
— Потому что... потому что я стесняюсь! И потом, у меня справка есть! Медицинская! От военного врача! «Пресс отсутствует по причине списания за ненадобностью»!
— Врёшь, — она сощурилась ещё сильнее. — У тебя наглый вид. А у наглых всегда хороший пресс. Это закон природы. Наглая морда — рельефный живот. Проверено веками.
— У меня исключение! Я — генетическая аномалия! Мутация! Меня в детстве уронили! На живот! Он с тех пор плоский! Как доска! Как стиральная доска, только без рёбрышек!
Баба Яга задумалась. Её клыки пожевали воздух. Избушка за её спиной нетерпеливо переступила с ноги на ногу.
— Жаль, — произнесла она наконец. — А я уже хотела тебя забрать. У тебя волосы красивые. Рыжие. Из рыжих хороший суп получается. Наваристый.
— Совершенно невкусный! — заверил я. — Я курю! И пью! И нервничаю много! Мясо жёсткое, горькое, с привкусом разочарования!
— Разочарование — хорошая приправа, — философски заметила она. — Но староват, да. А мне нужен молодой. Двадцать лет. Восемь кубиков. Чтоб стирать. И целоваться взасос. И чтоб на Василису не смотрел.
— У нас есть кандидат! — внезапно выпалил я, хватаясь за картотеку как за спасательный круг. — Почти подходящий!
— Да? — её глаза загорелись. — Молодой?
— Двадцать два! Почти двадцать!
— Пресс?
— Восемь кубиков! Может, даже девять! Я не считал, но там есть что пощупать!
— Развратом занимается?
— С энтузиазмом! С огоньком! С душой!
— На Василису не смотрит?
— Он на неё даже не взглянет! Он слепой!
— Слепой? — она нахмурилась. — А как же он будет в глаза мне смотреть?
— Он... он не слепой в прямом смысле! Он просто... у него куриная слепота! В сумерках не видит! А вы, я уверен, предпочитаете свидания при свечах!
— При свечах, — мечтательно повторила она. — Да. При свечах. И чтоб целовал. Взасос.
— Будет целовать! Он мастер! Чемпион по засосам! У него грамота есть! От гильдии!
Баба Яга задумалась. Её клюка постукивала по полу в такт мыслям. Избушка за дверью, кажется, тоже задумалась — по крайней мере, она перестала переминаться и замерла.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Показывай анкету. Но если он окажется старым, или дряблым, или будет смотреть на Василису — я вернусь. И тогда уже не посмотрю на возраст. Двадцать девять — тоже ничего. Поживёшь у меня в избушке. В котле.
— Не понадобится! — я лихорадочно листал картотеку. — Вот! Анкета номер триста сорок два! Господин... эм... Иван. Иван-дурак. Двадцать два года. Профессия — профессиональный Иванушка. Специализация — лежание на печи, борьба со Змеем Горынычем, спасение царевен. Пресс — стальной. Подтверждено сертификатом. Хобби — стирка. Да-да, он любит стирать! На своём прессе! Это его мечта — найти женщину, которая оценит его стиральные способности!
— Стиральные способности? — Баба Яга подалась вперёд, и её глаза загорелись.
— Да! Он только и мечтает, чтобы какая-нибудь... эм... опытная женщина пришла к нему и сказала: «Ваня, постирай мне бельё на своих кубиках»! И он будет смотреть ей в глаза! И целовать взасос! И на Василису даже не посмотрит, потому что Василиса — брюнетка, а ему нравятся блондинки! Или седые! Седые — особенно!
— Седые — особенно? — переспросила она, приглаживая свои седые космы.
— Особенно! У него фетиш! Седые волосы! Крючковатые носы! Костяные ноги! Он как увидит такую — всё, пропал! Никакая Василиса не нужна!
Баба Яга улыбнулась. Это была страшная улыбка. Но в ней было что-то почти... человеческое. Почти женское. Почти кокетливое.
— Хорошо, — произнесла она. — Я согласна посмотреть на этого Ивана. Но если он не оправдает ожиданий...
— Оправдает! Сто процентов! Я вам гарантирую! У нас гарантия! Если жених не подходит — мы возвращаем деньги! Или предоставляем другого!
— Деньги мне не нужны, — она отмахнулась. — Мне нужен муж. Молодой. С прессом. Для стирки. И для разврата.
— Будет! Всё будет! Завтра же организую свидание! В «Золотом блюде»! У них есть отличная стиральная... то есть, отличный столик у окна! Со свечами! И с видом на луну!
Баба Яга кивнула. Медленно. Величественно. Она развернулась — клюка стукнула об пол — и направилась к выходу. У двери она задержалась.
— Ты забавный, сваха, — бросила она через плечо. — Если бы не возраст — забрала бы тебя. Не в котёл. В мужья. Ценю наглых.
И она вышла. Дверь за ней захлопнулась. Я услышал, как снаружи скрипнули курьи ножки, как избушка развернулась и зашагала прочь по мостовой. Потом всё стихло.
Я стоял посреди офиса, прижимая к груди анкету Ивана-дурака, и пытался вспомнить, как дышать.
Иван-дурак. Я сосватал Бабе Яге Ивана-дурака. Вернее, ещё не сосватал. Но сосватаю. Завтра. Потому что если не сосватаю — она вернётся. И заберёт меня. В избушку. На курьих ножках. В котёл. Или в мужья. Что, честно говоря, звучало одинаково страшно.
Я медленно опустился на стул. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Где-то вдалеке затихал скрип курьих ножек.
— Сестра, — прошептал я, — когда ты вернёшься, я тебя убью. А потом воскрешу. И снова убью. За каждый день отпуска. За каждого клиента. За Бабу Ягу — дважды.
Я потянулся к графину с водой. Пустому. Конечно. В такой вечер вода обязана была закончиться.