Следующий вечер наступил с неумолимостью строевого сержанта. Дождь наконец прекратился, но на смену ему пришёл промозглый холод, пробирающий до костей. Я стоял у входа в «Золотое блюдо», переминаясь с ноги на ногу, и ждал Эмили.

Она появилась из-за угла — и я замер.

На ней был свитер. Ярко-розовый. С жёлтыми уточками. Многочисленные уточки, вывязанные, судя по всему, заботливыми руками, маршировали по свитеру в разных направлениях, совершенно не считаясь с законами композиции. Этот свитер был настолько нелепым, настолько кричащим, настолько вызывающе домашним и уютным, что я почувствовал, как где-то в груди разливается предательское тепло.

— Это что? — спросил я вместо приветствия.

— Свитер, — Эмили шмыгнула носом. Нос был красным. Глаза слезились. — Мне его бабушка связала. Сказала, что он от всех болезней. Я решила проверить.

— И как?

— Кажется, бабушка переоценила возможности вязания, — она чихнула — тоненько, жалобно, совершенно беспомощно. — Простите. Я, наверное, не должна была приходить в таком виде. Но я подумала — кто-то же должен записывать...

— Кто-то должен был остаться дома и лечиться, — проворчал я, но взял её под руку и повёл внутрь.

Метрдотель, завидев нас, уже не вздрогнул. Он лишь кивнул в сторону нашего столика под пальмой и пошёл распоряжаться насчёт чая. Кажется, мы стали постоянными клиентами. Кажется, это не тот повод для гордости, о котором я мечтал.

Эмили плюхнулась на стул и тут же привалилась к моему плечу. Я замер. Её голова была горячей. Очень горячей. Даже через мой рукав я чувствовал жар, исходящий от её лба.

— У тебя температура, — сказал я тихо.

— Немножко, — призналась она. — Но я не могла вас бросить. Вы бы без меня записывали на салфетке, а потом потеряли бы салфетку. Или съели бы её вместе с картошкой.

— Я не ем салфетки.

— Вы и картошку без меня не едите. Вы за ней не следите. Вы следите за клиентами.

— Это неправда.

— Правда. В прошлый раз вы съели три дольки, а я — всю остальную картошку.

— Я думал, тебе нужнее.

— Вот видите! — она чихнула снова, и её плечи задрожали. — Вы за мной ухаживаете. А теперь я за вами.

Я ничего не ответил. Просто обнял её за плечи и притянул ближе. Она не сопротивлялась. Наоборот — вздохнула и устроилась удобнее, прижавшись щекой к моему плечу.

— Горячая, — сказал я.

— Я знаю. Но это не страшно.

— Страшно. Ты можешь заболеть сильнее.

— Не могу, — она слабо улыбнулась. — У меня бабушкин свитер. Он от всего. Даже от температуры. Просто он ещё не начал действовать.

Я фыркнул и покачал головой. Уточки на свитере смотрели на меня с молчаливым осуждением. Кажется, они тоже считали, что я должен был настоять, чтобы Эмили осталась дома.

— Если тебе станет хуже, мы уходим, — сказал я. — Немедленно. Клиенты подождут.

— Клиенты не ждут, — пробормотала она. — Особенно эти.

Я перевёл взгляд на столик в центре зала.

Там сидела она. Сирена Глубоких Вод. Мама Эльзы. И она была... великолепна. Высокая, статная, с волосами цвета морской волны, которые струились по плечам, переливаясь в свете люстр. Её глаза были огромными, тёмными, манящими, как омут, в который хочется нырнуть и не возвращаться. На ней было платье из переливающегося шёлка, которое напоминало рыбью чешую, а на шее блестело ожерелье из настоящих жемчужин.

Но больше всего поражало то, что ниже пояса у неё был хвост. Огромный, бирюзовый с золотым отливом, он элегантно свисал со специально приставленного кресла и подрагивал кончиком.

Рядом с ней сидел господин Акварий. Тритон. Изумрудная чешуя, колоритные усы, мускулистый хвост, который он обернул вокруг ножки стола, и выражение полнейшего обожания на лице. Он смотрел на сирену так, словно она была не женщиной, а восьмым чудом света. И девятым. И десятым заодно.

— Он поплыл, — прошептала Эмили, не поднимая головы с моего плеча.

— Кто?

— Тритон. Поплыл. С концами. С бульком. Вы только посмотрите на его лицо.

Я посмотрел. Лицо тритона выражало полную и безоговорочную капитуляцию. Он не сводил глаз с сирены, его жабры трепетали, а хвост нервно постукивал по полу.

— Она ему что-то говорит, — заметил я.

Сирена действительно говорила. Точнее, пела. Тихо, почти шёпотом, но её голос разносился по залу, и я заметил, что другие посетители начали замирать. Эльфы перестали жевать. Гномы опустили кружки. Даже официанты застыли с подносами.

— Как красиво, — выдохнула Эмили. — Я никогда не слышала, чтобы так пели.

— Это магия, — сказал я. — Не слушай слишком внимательно. Сирены умеют зачаровывать голосом.

— А вы?

— А я солдат. У меня иммунитет к чарам.

Эмили тихо рассмеялась, и её смех — хрипловатый, простуженный — был мне в сто раз милее любого волшебного пения.

Тем временем тритон подался вперёд. Он взял руку сирены в свои перепончатые ладони и что-то сказал. Она улыбнулась — ослепительно, лучезарно, и её клыки сверкнули в свете свечей.

— Он признаётся ей в любви, — прошептала Эмили. — Видите? Он дрожит.

— Он не дрожит, — поправил я. — Он трепещет жабрами. Это у тритонов аналог сердцебиения.

— Откуда вы знаете?

— Я прочитал анкету. И приложение. И медицинскую справку. На всякий случай.

— Вы читали медицинскую справку тритона?

— Я должен был убедиться, что он не захлебнётся. Я обещал Эльзе.

Эмили подняла голову и посмотрела на меня.

— Господин Рейгер, — сказала она тихо, — вы хороший человек.

— Я бывший солдат.

— Это не противоречит.

Я не нашёлся, что ответить. И просто прижал её ближе, чувствуя, как жар её лба обжигает моё плечо.

А за столиком в центре зала сирена наклонилась к тритону и что-то прошептала ему на ухо. Он замер. Потом кивнул. Потом улыбнулся — широко, счастливо, демонстрируя все свои зубы (которых было, кстати, немало).

— Она спросила, умеет ли он нырять, — перевела Эмили. — Я умею читать по губам.

— И что он ответил?

— Он сказал: «За вами — хоть на дно океана».

— Красиво.

— Опасно. Если она увлечётся и нырнёт — он точно выживет? У него правда жабры?

— В трёх местах, — подтвердил я. — Согласно медицинской справке. Я проверил.

— Вы читали про его жабры?

— Я прочитал всё. Я должен был убедиться, что мама Эльзы не останется вдовой во второй раз. И что её не посадят за каннибализм.

Эмили снова рассмеялась, но смех перешёл в кашель. Я нахмурился.

— Всё. Мы уходим.

— Но они ещё даже не заказали десерт!

— Десерт они закажут без нас. Ты горишь. Я чувствую жар даже через свитер с уточками.

— Это бабушкин свитер, — запротестовала она. — Он...

— Он не работает, — отрезал я. — Вставай.

Я бросил на стол деньги, помог Эмили подняться и, придерживая её за талию, повёл к выходу. Она не сопротивлялась. Только оглянулась на сирену и тритона, которые уже ворковали, едва не касаясь друг друга носами.

— Они счастливы, — прошептала Эмили.

— Да. Ещё одна пара. Ещё один успех.

— Мы молодцы.

— Мы молодцы. А теперь — домой. Ты болеешь. Я буду тебя лечить.

— Как в прошлый раз? Чаем и мёдом?

— И пледами. И теплом. И молчанием. Тебе нужно выспаться.

Она слабо улыбнулась и снова прижалась к моему плечу. Мы вышли в холодный вечер, и я накинул свой плащ на её плечи поверх нелепого розового свитера с уточками.

— Господин Рейгер, — пробормотала она, когда мы шли к экипажу, — а можно вопрос?

— Задавай.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы... ну... заказать анкету и для себя? Ну, то есть, невесту? В нашем агентстве?

Я помолчал.

— Нет.

— Почему?

Я посмотрел на неё — на её красный нос, на слезящиеся глаза, на дурацких уточек, марширующих по свитеру, — и ответил честно:

— Потому что я уже нашёл ту, с кем хочу быть. Просто она пока об этом не знает.

Эмили споткнулась. И её рука, державшаяся за мой локоть, сжалась чуть крепче.