Следующий день встретил меня неласково. Небо над городом разверзлось, словно у кого-то там, наверху, случилась истерика, и он решил утопить землю вместе со всеми её обитателями. Дождь хлестал как из ведра — нет, как из сотни вёдер, которые опрокинули разом. Слякоть под ногами чавкала, засасывая сапоги, а ветер норовил вырвать плащ и унести его к демонам в преисподнюю.

Я безнадёжно опаздывал. Сначала не мог найти второй сапог (как и любой уважающий себя холостяк, я хранил обувь в стратегическом беспорядке), потом на лестнице столкнулся с соседкой-гномихой, которая решила именно сегодня рассказать мне о своих ревматических болях, потом перегородили улицу из-за прорванной канализации... В общем, когда я наконец добрался до офиса, я опаздывал на целый час.

— Сестра меня убьёт, — бормотал я, нашаривая ключ в кармане промокшего плаща. — Клиенты меня убьют. Эмили меня...

Я замер.

Из-под навеса у двери офиса раздался чих. Маленький, жалобный, какой-то совершенно несчастный чих. Так чихают не люди. Так чихают маленькие белые котята, которых забыли под дождём. Или... или маленькие помощницы с золотыми косичками.

Я резко обернулся.

Эмили стояла, вжавшись в стену, под жалким подобием навеса, который не спасал от дождя совершенно. Вода стекала по её лицу, по волосам, по платью, которое прилипло к телу, делая её ещё более хрупкой и беззащитной. Золотые косы превратились в мокрые верёвки. Синенькие губки дрожали. Веснушки на носу, казалось, потемнели и выделялись на бледной до синевы коже, как россыпь медных монеток на белом бархате.

Она дрожала. Всем телом. Крупной, неудержимой дрожью, от которой зуб на зуб не попадал.

— В-в-вы опоздали, г-г-господин Р-р-рейгер, — выговорила она, и её голос прерывался, срывался, скакал по октавам. — Н-н-на ч-ч-час.

— Ты почему не внутри?! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Громче. Страшнее. Но это был не гнев. Это был... страх. Я вдруг понял, что вид этой дрожащей, мокрой, несчастной фигурки вызывает во мне какую-то совершенно неконтролируемую ярость. Ярость на дождь, на себя, на слякоть, на соседку-гномиху, на весь мир, который посмел обидеть мою помощницу.

— У м-м-меня ключ-ч-чей нет, — пролепетала она, и её глаза — огромные, синие, с поволокой начинающейся простуды — посмотрели на меня с каким-то щенячьим отчаянием. — В-в-ваша сестра н-н-никогда не опаз-з-здывала.

Сестра. Моя чёртова сестра, которая никогда не опаздывала. Которая всегда была на месте ровно в девять. Которая не подумала выдать ключ своей помощнице, потому что зачем? Сестра же никогда не опаздывает.

А я опоздал. На час.

И Эмили стояла под дождём час.

— Святые небеса, — прохрипел я, бросаясь к двери. Ключ, как назло, застрял в замке, и я чертыхался, дёргая его так, что металл скрежетал на всю улицу. — Стой. Сейчас. Я сейчас.

— Я и т-т-так с-с-стою, — она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая пародия на улыбку, от которой у меня что-то перевернулось внутри.

Замок наконец поддался. Дверь распахнулась, и я, не церемонясь, схватил Эмили за плечи и буквально втолкнул внутрь офиса. Она была лёгкая, как пёрышко. И холодная, как лёд.

— Раздевайся, — скомандовал я, захлопывая дверь.

— Ч-ч-что?!

— Не в том смысле! — рявкнул я, сбрасывая свой плащ и накидывая ей на плечи. — Платье мокрое. Ты простудишься. Снимай. Я отвернусь. Где у сестры запасная одежда?

— В ш-ш-шкафу, — она чихнула снова, и этот чих был до того жалобным, что я стиснул зубы.

Я метнулся к шкафу, распахнул дверцы. Там висели какие-то платья, шали, шарфы. Я схватил первое попавшееся — тёплое, шерстяное, закрытое — и швырнул в сторону Эмили, не оборачиваясь.

— Переодевайся. Быстро. Это приказ.

— В-в-вы к-к-командуете, — пробормотала она за моей спиной, и я услышал шорох мокрой ткани.

— Я солдат. Я умею только командовать. Особенно когда вижу, что мои люди гибнут от переохлаждения по моей вине.

— В-в-ваши люди? — в её голосе, несмотря на дрожь, проскользнула какая-то странная нотка.

— Ты — мой боевой товарищ. Ты — мой помощник. Ты — мой... — я осёкся. — Просто переодевайся.

Сзади послышался шорох, потом тихий стон — видимо, мокрая ткань не хотела слезать, — потом снова чих. Я стоял, глядя в стену, и чувствовал, как мои кулаки сжимаются. Я опоздал на час. Она простояла под дождём час. По моей вине.

— Всё, — раздался наконец её тихий голос. — М-м-можете оборачиваться.

Я обернулся. И замер.

Эмили стояла посреди офиса, закутанная в шерстяное платье моей сестры, которое было ей великовато и от этого делало её ещё более маленькой и беззащитной. Мокрые косы лежали на плечах, как золотые змеи. Губы всё ещё дрожали, но уже меньше. Веснушки горели на побледневших щеках. Она куталась в мой плащ, который я накинул на неё сверху, и смотрела на меня снизу вверх.

— Так лучше? — спросил я хрипло.

— Д-д-да, — она кивнула. — Т-т-только ноги з-з-замёрзли.

Я посмотрел вниз. Её туфельки были насквозь мокрыми. Маленькие, изящные, совершенно непригодные для такой погоды. Чёрт бы побрал моду и всё, что с ней связано.

— Садись, — я указал на стул у камина. Камин, слава богам, был магическим — достаточно сказать заклинание, и он загорался. Я сказал. Он загорелся.

Эмили послушно опустилась на стул, протянула озябшие руки к огню. Её пальцы были красными и дрожали. Я сдёрнул с себя сухую тунику, оставшись в одной рубашке, и, опустившись на колени, начал укутывать её ноги.

— Ч-ч-что вы д-д-делаете? — она смотрела на меня круглыми глазами.

— Спасаю ценного сотрудника от обморожения, — буркнул я. — Молчи и грейся.

Я взял её ступни в свои ладони. Они были ледяными. Маленькие, изящные, с аккуратными пальчиками — и совершенно ледяными. Я начал растирать их, осторожно, но настойчиво, как учили в армии — чтобы восстановить кровообращение, но не повредить ткани.

Эмили ахнула. То ли от холода, то ли от прикосновения.

— Г-г-господин Р-р-рейгер, — пролепетала она. — Это н-н-неприлично...

— На войне нет ничего неприличного, — отрезал я. — На войне есть живые и мёртвые. Я предпочитаю, чтобы ты была живой. И тёплой.

— Но мы не на в-в-войне.

— Мы в брачном агентстве моей сестры, — я усмехнулся. — А это пострашнее любой войны.

Она хихикнула. Потом чихнула. Потом снова хихикнула. Постепенно её дрожь утихала, и я чувствовал, как под моими ладонями её кожа становится теплее.

— П-п-простите, что з-з-заставила вас в-в-волноваться, — прошептала она.

— Это ты меня прости, — я не поднимал головы, продолжая растирать. — Я должен был прийти вовремя. Я должен был проследить, чтобы у тебя был ключ. Я должен был... — я замолчал, подбирая слова. — Я отвечаю за тебя. Пока сестры нет, я за тебя отвечаю. И я облажался.

— Н-н-нет, — она покачала головой. — Вы не облажались. Вы просто... человек.

Я поднял голову. Она смотрела на меня — сверху вниз, с этой её дурацкой привычкой глядеть так, словно я — нечто большее, чем просто уставший солдат с растрёпанными рыжими волосами и шрамом на скуле. В её синих глазах плясали отблески каминного огня.

— Человек, который бегает от баронесс, — добавила она тихо.

— Человек, который спасает эльфов из-под кроватей, — подхватил я.

— Человек, который макает картошку в чесночный соус.

— Человек, который растирает ноги своим замёрзшим помощницам.

Мы замолчали. В камине потрескивали дрова. За окном всё так же хлестал дождь, но здесь, внутри, было тепло и сухо. И пахло лавандой.

— Я согрелась, — прошептала Эмили.

— Я вижу, — я не убирал рук.

— Вы можете... отпустить.

— Знаю.

Но я не отпустил. Не сразу. Потому что держать её было почему-то важнее, чем соблюдать приличия.

А потом она чихнула снова — на этот раз так громко и отчаянно, что момент был разрушен, и мы оба рассмеялись.

— Боевой товарищ с насморком, — констатировал я, поднимаясь. — Буду лечить.

— Чем? — она шмыгнула носом.

— Горячий чай. Мёд. И ни слова про то, что я опоздал на час. Это военная тайна.

— А если клиенты спросят?

— Скажем, что совещание затянулось. Совещание по спасению беличьей фермы. Звучит солидно.

Эмили рассмеялась. И я, глядя на неё — закутанную в мою тунику, с раскрасневшимися от огня щеками и улыбкой, которая стоила всех сокровищ мира, — подумал, что, наверное, именно ради таких моментов и стоит опаздывать. Хотя бы иногда.