Итак, Павел из Тарса победил. Но это не означает, что он ответил на все вопросы и что новых вопросов уже не возникало. Евангельская история, если читать ее честно и целиком, оставляет множество вариантов прочтения. Стоит назвать два главных вопроса: первый – о свободе воли, на который Павел не ответил, и второй – о механизме спасения, вопрос, которым он не задавался.
Что касается первого, проблема очевидна. Если Бог всеведущ и всемогущ, то получается, что именно Он определил того или иного человека ко спасению, а тех, кого не избрал, соответственно, определил к погибели. Но тогда получается, что от человека ничего не зависит, что он фактически не обладает свободой воли. В Послании римлянам Павел так комментирует один конкретный пример. ВЗ содержит такие высказывания от имени Бога, как «Иакова я возлюбил, а Исава возненавидел» (Мал. 1:2–3), его и разбирает Павел:
Что же нам на это сказать: выходит, что Бог несправедлив? Ни в коем случае! Моисею Он сказал: «кого помиловать – помилую, и кого пожалеть – пожалею». Не человеческое намерение или старание решает все, а милость Божья. Писание говорит фараону: «Я определил, что именно на тебе явлю Мою силу и так возвещу имя Мое по всей земле». Он, кого пожелает, милует, а кого пожелает – ожесточает.
Ты скажешь мне: «За что же Ему тогда порицать человека, если тот не может воспротивиться Его воле?» Человек, а кто ты такой, чтобы спорить с Богом? Скажет ли изделие мастеру: «Почему ты создал меня таким?» Разве не властен гончар над глиной, разве не может из одного куска сделать сосуд и для почетного употребления, и для низкого? Бог пожелал явить Свой гнев и показать Свое могущество, но долго и терпеливо щадит сосуды, достойные гибельной кары, и так покажет великую Свою славу на сосудах, которым уготовал милость и славу[352].
Это очень трудно назвать ответом по сути дела. Такие ответы (и разные!) будут даны в дальнейшей истории христианской церкви, начиная с Августина (IV–V в.), но это уже выходит за рамки нашей книги. Тот же Августин уделит потом внимание и второму вопросу: от чего именно спасает Христос человека и как совершается это спасение? Павел, в особенности в Послании к римлянам, утверждает два тезиса:
● Грехопадение лично Адама и Евы как двух отдельных субъектов сделало всех живущих на Земле существ смертными, а всех людей – достойными наказания.
● Крестная жертва Христа освободила людей от этих прежде неизбежных последствий.
Как именно произошло то и другое, Павел не проясняет. Ответом на первый вопрос стало, начиная с Августина, учение о «первородном грехе», который наследуется каждым человеком. На второй вопрос существует минимум два принципиальных ответа:
● Христос на кресте принял наказание, положенное за каждый грех каждого из нас, включая Адама и Еву, и освободил нас от ответственности (так называемая юридическая теория).
● Христос в своем воплощении привил человечеству бессмертие, и теперь эта прививка «актуализируется» в евхаристии (так называемая органическая теория).
Если подходить строго формально, то первый вариант не нуждается в грехопадении Адама и Евы, а что еще хуже – представляет Бога в очень странном свете: Он прощает виновных лишь после того, как жестоко наказывает невинного. Второй вариант, в свою очередь, не нуждается в крестной смерти Христа. Но в самом раннем христианстве эти вопросы, в сущности, просто не обсуждаются. Очевидно, что мир лежит во зле, а крестная смерть Христа спасительна, надо ли уточнять подробности? А эти конструкции – метафоры, которые позволяют лишь приблизиться к пониманию тайны, но не раскрыть ее полностью.
Как уже отмечалось в разделе 4.6, с этим связан вопрос о возможности покаяния в грехах, совершенных уже после принятия христианства, – во многом из него вырастает строгая дисциплина средневековых церквей.
Примыкает к этим вопросам и еще один, разрешенный непоследовательно и лишь отчасти. Павел категорически настаивает (особенно в Посланиях римлянам и галатам), что соблюдение Моисеева закона не приводит человека ко спасению, но в то же время не отрицает относительную значимость и пользу этого закона. Здесь он, как и в некоторых других случаях, останавливается и не пытается разрешить явное противоречие: «Никто из людей не достигнет праведности перед Ним соблюдением закона, закон дает человеку лишь представление о грехе» (Рим. 3:20); «А ведь закон свят, и заповедь свята, праведна и блага» (Рим. 7:12). Не то чтобы два этих высказывания полностью противоречили друг другу или были несовместимы: закон, по Павлу, указывает на грех, но не избавляет от него. И все же между ними явно возникает некоторое напряжение, и Павел его полностью не снимает.
Необходимость сосредоточиться на главном, по-видимому, не оставила Павлу и его ученикам времени и сил отвечать на эти вопросы, тогда казавшиеся частными; но со временем они станут важнейшими для христианского богословия. И в отличие от вопроса о соотношении Отца, Сына и Святого Духа, однозначного ответа на них так и не будет дано. Но может быть, в этом и заключается сильная сторона христианства – отсутствие окончательных формулировок по целому спектру важных вопросов, наличие пространства для разномыслия и споров?
Далее, есть целый ряд вопросов, которые в самые ранние времена, вероятно, были не самыми актуальными, но в дальнейшем оказались очень важными. Это прежде всего вопрос о положении женщины в церковных общинах. Павел и его ученики, судя по всему, не считали нужным занять какую-то внятную и последовательную позицию. Тому же Павлу принадлежат два этих высказывания: «женщины пусть в церкви молчат» (1 Кор. 14:34) и «вы уже не делитесь на иудеев и эллинов, рабов и свободных, мужчин и женщин – вы все едины во Христе Иисусе» (Гал. 3:28). В принципе можно придумать такую позицию, которая гармонично сочетала бы одно высказывание с другим, но Павел не ставил перед собой такой задачи.
В отношении рабов и свободных Павел предлагает вполне понятную схему: социальные роли остаются неизменными, но на самом деле все эти люди равны друг другу. А как это должно выглядеть в отношении мужчин и женщин? Скажем, подчиненная роль женщин и назначение пресвитерами исключительно мужчин – это важнейший принцип для всех времен и народов или подобный рабству пережиток, который должен быть преодолен? Единого ответа нет до сих пор.
Кроме того, один из самых болезненных вопросов нашего времени для традиционных религий – отношение к сексуальности человека. Ранняя церковь предлагала, по существу, одно решение: нерасторжимый брак одного мужчины и одной женщины, и для того общества это было довольно строгим подходом. Как быть тем, кто не вписывается в эти рамки, и как быть с ними церкви, споры идут до сих пор, и я не думаю, что готов сейчас вдаваться в дальнейшее обсуждение этого вопроса. Я могу лишь констатировать, что он остается актуальным, и однозначные ответы из былых времен мало кого сегодня полностью удовлетворяют.
Вопрос об отношении церкви к государству мог считаться в I–II вв. окончательно решенным, что мы уже обсуждали в главе 5: церковь полностью лояльна существующей власти и в то же время стремится к полной автономии от нее. Но церковь совершенно не была готова к объятиям государства, и когда они в IV в. осуществились, первую роль в этом дуэте стало, безусловно, играть государство, и как могут выглядеть идеальные отношения между ними, неясно до сих пор. Обречена ли была церковь на подчинение государству, которое произошло с принятием империей христианства, стало причиной такого числа страданий и разочарований и остается огромным вызовом до сих пор? Ответа нет, но жаль, что и эта проблема осталась вне поля зрения первых поколений христиан просто потому, что для них еще не была актуальна.
Наконец, можно задаться и таким вопросом: какой была бы церковь без Павла или кого-то подобного ему? Иными словами, что именно в раннем христианстве было создано одним-единственным человеком и кругом его учеников и могло ли оно выглядеть иначе? Любая попытка ответить на этот вопрос будет основана на чистой фантазии и более ни на чем. Но, если честно, очень трудно представить себе историю такой церкви, которая не перенесла бы центр своей активности с проповеди иудеям на проповедь язычникам и не стала бы создавать свою богословскую схему, основанную, с одной стороны, на ветхозаветных идеях и практиках, а с другой – на эллинистической философии. Может быть, у другого проповедника и организатора это выглядело бы несколько иначе, но рано или поздно такой человек должен был бы возникнуть, или же христианство не смогло бы добиться такого успеха… или должно было стать какой-то совсем другой религией.
А может быть, мы можем представить себе, какими бы стали христианские церкви, выросшие из других ранних традиций, которые в реальной истории проиграли в конкурентной борьбе? Скажем, церковь «Од Соломона», которая проповедовала бы чистую радость и не говорила о грехах? Впрочем, скажем откровенно, тогда ей было бы гораздо сложнее управлять людьми, ставя им рамки и условия для спасения. Или церковь «Дидахе», где искупление – не главное, а епископы (т. е. администраторы) – всего лишь одно из нескольких равноправных служений? Но тогда, вероятно, ей трудно было бы сохранять свою организационную структуру. Или, может быть, могли бы сохраниться гностические общины? Но они бы стали, скорее всего, просто элитарными клубами для избранных ценителей и знатоков.
Как и можно было ожидать, та церковная традиция, которая сложилась в итоге, оказалась далеко не идеальной, но можно назвать ее оптимальной в том, что касается устойчивости и воспроизводимости. Ее победа не случайна.
И все-таки жаль, что «закрытие канона» (здесь имеется в виду не только список библейских книг, но и определение единственно верной догматики) состоялось так рано и было таким жестким, а главное – нечувствительным к культурным различиям. Во многом, конечно, это было вызвано стремлением империи, принявшей христианство, придать ему общеобязательные рамки и нормы. Впоследствии это приведет к тому, что ортодоксальное христианство окажется почти исключительно греко-римским, а другие традиции или отделятся от имперской церкви (как армянская, сирийская, эфиопская на Востоке христианского мира), или окажутся «отформатированными» под латинский образец (как кельтская на Западе). Эти процессы произойдут намного позже периода, о котором идет речь в этой книге, но основы были заложены уже тогда: прежде всего, это монархический епископат и стремление «упаковать» Откровение в категории и термины платонической философии.
Мы начали обзор представлений науки Нового времени о ересях и ортодоксии с основополагающей работы Баура. Показательно, что в самом конце XX в. появилась книга о еретиках, написанная еще одним германским профессором, Гердом Людеманом[353]. Он приходит к довольно радикальному выводу: те христиане второго века, кого потом объявили еретиками, на самом деле ничуть не дальше от Иисуса, чем ортодоксальная церковь. Он настаивает и на актуальных выводах: церковь должна включать всех, кому дорог Иисус и кто ищет истину, их не надо делить на ортодоксов и еретиков, а с церковной традицией можно и нужно спорить, если видишь в ней отступление от истины. По сути дела, Людеман говорит о какой-то новой модели церкви, которая, на его взгляд, лучше бы соответствовала евангельским принципам и опыту первых поколений христиан.
Могла ли церковь после Константина, после признания со стороны империи, стать иной, чем стала, – более свободной, мультикультурной и разнообразной? Вероятно, могла бы, если бы оставалась в стороне от государственной власти. Но могла ли она оставаться от нее в стороне и при этом выжить? У меня нет ответа на этот вопрос.
В любом случае история первых ста лет возникновения и развития христианской церкви сегодня, как ни мало мы можем о ней судить, дает нам образцы возможных подходов к самым актуальным проблемам современности, и об этом мы немного поговорим в послесловии.