К 130-м гг., т. е. к концу периода, который мы рассматривали в этой книге, явно стала складываться ортодоксия – еще не вполне никейская, но уже вполне цельная и убедительная, и в 130-е гг. ранние апологеты изложат нам ее основные положения. Она почти полностью опирается на учение Павла из Тарса. Вероятно, он не был единственным, кто излагал это учение, и, возможно, многие положения даже не он высказал первым, но он описал его достаточно полно и убедительно, а его незаурядная миссионерская активность, талант организатора и дар полемиста привели к тому, что эта версия быстро стала доминирующей, а еще через некоторое время, в IV в., именно она была принята как новая государственная религия Римской империи.
Основная идея этой ортодоксии состояла в том, что каждый человек грешен и нуждается в прощении от Бога и что это прощение стало возможным благодаря крестной смерти Иисуса Христа и обретается исключительно по вере в него. Общины, исповедующие эту веру, были выстроены по достаточно четкому вертикальному принципу и при этом встраивались в социальные структуры окружающего мира.
Современные диалоги между христианами разных деноминаций и направлений в догматической своей части, по сути, сводятся в основном к обсуждению точного значения тех или иных формулировок из текстов Павла – притом что евангельские тексты таких разнотолков обычно не вызывают. Сам собой напрашивается вопрос: а не вышло ли так, что историческое христианство создал скорее Павел, чем Иисус? Райт предлагает такой ответ на эти недоумения со стороны консервативной ортодоксии: «действия и послания Павла не повторяют деяний и учения Иисуса Христа, но произрастают из них, последовательно связаны с ними… Иисус возвел историю Израиля на предопределенную ей вершину. Павел на этой вершине живет»[346]. По-видимому, окончательный ответ на этот вопрос каждый делает исходя прежде всего из внутренней убежденности.
Более объективными могут быть поиски ответа на вопрос о том, насколько революционным было учение Павла. Уже в начале XXI в. появилось русское издание двух классических работ западных специалистов XX в. по Павлу – Альберта Швейцера и Эда Сандерса[347]. Их появление на языках оригинала (1930-й и 1983-й гг. соответственно) разделяет примерно полвека и Вторая мировая война, а значит – Холокост и «богословие после Освенцима».
Швейцер в конце 1920-х гг. ставит перед собой вопрос: какова природа мистики Павла, что в ней эллинистического, а что иудейского? Сандерс в начале 1980-х подходит к этой проблеме с совершенно другой стороны: традиционно принято считать, что Павел считал Моисеев закон совершенно бессильным и бесполезным и тем самым как бы «отменял» иудаизм (называя себя самого при этом иудеем), но так ли это «на самом деле»? А точнее: можем ли мы предложить некоторое новое понимание богословия Павла, которое не давало бы повода к национальной и религиозной вражде?
Швейцер формулирует тот самый вывод, с которым будет потом спорить Райт, да и все современные исследователи НЗ консервативно-христианского направления: «Греческое, католическое и протестантское вероучения роковым образом включают в себя Евангелие Павла в той форме, в которой оно не продолжает Евангелие Иисуса, а подменяет его… Как только учение Павла превращается в учение о спасении, в котором спасение уже не связано с верой в Царство Божье, оно неизбежно вступает в антагонизм с Евангелием Иисуса… Павел, значение которого признавалось всеми, в восточном христианстве понимался неправильно, а в западном – неполно»[348]. Вновь мы видим интерес не столько к тому, что имел в виду древний автор, сколько к тому, как мы его прочитываем сегодня.
Сандерс приходит к логичному, хотя и не вполне стандартному выводу: «Все высказывания Павла невозможно свести в единое логически непротиворечивое целое, однако каждое из них может быть понято как приложение его основополагающих убеждений к разным проблемам»[349]. То есть речь не идет об эволюции взглядов или тем более нечестности – нет, просто Павел не читает лекцию по догматическому богословию, а отвечает на разные вопросы и потому дает разные, порой противоречивые ответы, выступая скорее как ритор, чем как богослов. Следовательно, и сегодняшние его последователи могут выбирать из его наследия то, что подходит к их нынешней ситуации.
Разумеется, попытки прочесть НЗ как ответ на современные вопросы не сводятся к одному Павлу. Об апостоле Петре, к примеру, на русском языке вышли книги хорошо знакомых нам Хенгеля и Эрмана[350], причем оба автора много внимания обращают именно на рецепцию его образа в последующей традиции (в особенности Эрман).
Как бы то ни было, будет естественно задаться вопросом: почему в конкурентной борьбе верований и идей победило христианство, причем именно Павлово христианство? Разумеется, эта победа кажется нам предопределенной (верующий человек скажет, что победила Истина). Возможно, если бы в итоге победила, к примеру, Маркионова версия христианства или Рим принял бы митраизм, сегодня писались бы книги, в которых доказывалась бы неизбежность именно такого хода событий. Но случилось именно то, что случилось, и потому вопрос о причинах победы христианства, причем именно в Павловой версии, задать вполне уместно.
Можно было бы подумать, что главным конкурентом христианства было греко-римское язычество, традиционная и государственная религия Рима. Когда Гораций в своем знаменитом стихотворении хочет сказать: «доколе стоит Рим», он говорит: «доколе в Капитолий с безмолвной девою верховный входит жрец»[351], т. е. пока совершаются официальные обряды. Но нетрудно понять, что эта официальная религия практически не оказывала серьезного влияния на умы людей и их повседневное поведение, а государство отличалось крайней веротерпимостью, о чем мы уже говорили в разделе 5.1. Можно сказать, что римское общество находилось в активном и постоянном религиозном поиске и легко усваивало новые идеи и культы.
Широкому их распространению способствовало само существование огромного римского государства, которое к тому же наслаждалось в первом и втором веках долгожданным внутренним миром, Pax Romana, после бурного периода гражданских войн и переворотов поздней Республики. Проповедники могли относительно безопасно путешествовать по прекрасным римским дорогам, широкое распространение греческого языка позволяло обмениваться идеями и книгами, эллинистическая культура обладала универсальным и достаточно сложным понятийным аппаратом, позволявшим выразить самые тонкие нюансы любой философской или богословской схемы.
При этом подавляющее большинство заимствованных культов и идей прекрасно сочетались с традиционной религией; единственным исключением был иудаизм, не допускавший поклонения иным божествам. Он задолго до возникновения христианства вступил в сложный и плодотворный диалог с эллинизмом; возникший в результате эллинизированный иудаизм (Филон Александрийский, Иосиф Флавий и др.) и стал, собственно, питательной средой для первых поколений христиан и предоставил им язык для описания своего вероучения.
Понятно, что сам иудаизм как сугубо национальная религия никак не мог претендовать на статус религии общеимперской. Но, как уже отмечалось в разделе 5.3, существовала переходная категория «боящихся Бога», т. е. язычников, которые принимали основные идеи монотеизма, не становясь при этом формально иудеями. Вероятно, главный вклад в победу Павла – его решение обратиться прежде всего к этой категории после того, как оказалось, что большинство иудеев не готовы увидеть в Иисусе Мессию. Но для «боящихся Бога» это был выход: вместо того чтобы оставаться недоиудеями, они получали полноценное место «равных среди равных». К тому же Павел не требовал от них делать обрезание или соблюдать пищевые ограничения.
Если иудаизм был слишком узким как религия национальная, то гностицизм, о котором мы говорили в предыдущем разделе, по-видимому, был слишком элитарным и ориентированным на узкий круг посвященных «духовных» людей, к тому же гностики, по-видимому, совершенно не интересовались созданием некоей единой системы, своего рода гностической церкви. Их вполне устраивало существование ряда великих учителей со своими идеями и своим кругом учеников у каждого, а это, конечно, не вариант для общегосударственной религии.
Гностицизм, как уже было сказано, был тесно связан с платонизмом – пожалуй, самым популярным и разработанным течением в античной философии того времени, особенно после Плотина (середина III в.; начиная с Плотина, принято говорить о неоплатонизме). Казалось бы, можно было предположить, что языческие римские власти воспользуются им, чтобы вдохнуть новую жизнь в старое язычество, которое явно перестало устраивать взыскательное римское общество. И такую попытку мы видим уже после Константина, в правление его племянника Юлиана, который вошел в историю под прозвищем Отступник, поскольку попытался возродить прежние языческие культы (361–363 гг.). Но Юлиан достаточно быстро погиб в военном походе в Персию, и империя вернулась к христианству, которое к концу IV в. окончательно стало государственной религией.
Юлиан, несомненно, был неоплатоником, и традиционную религию он существенно реформировал, причем не только в области мифа, но прежде всего в области обряда. Он упорядочил жречество и храмовое богослужение, в котором теперь обязательными стали проповеди и хоровое пение; к жрецам, выстроенным в четкую иерархию, и к непосвященным верующим предъявлялись этические и дисциплинарные требования. Нетрудно заметить, что все это уже существовало в христианской церкви, и, вводя эти принципы, Юлиан, по сути, расписывался в поражении старого доброго язычества в конкурентной борьбе. Если уж принимать эти принципы, то не лучше ли воспользоваться проверенной временем христианской церковью, а не создавать новую?
Тем не менее неоплатонизм далеко не сразу сошел со сцены – да, собственно, никогда с нее и не сходил. Неоплатоническая академия в Афинах существовала и была вполне активна вплоть до начала VI в., но дело даже не в этом. У неоплатоников мы найдем немало доктрин, которые будут в той или иной степени похожи на христианские. В частности, для неоплатоников характерно представление о трансцендентном идеальном мире и о материальном как его эманации; есть у них своя Триада, или Троица (Единое – Мировой Ум – Мировая Душа). Высшей целью для человека является мистическое восхождение души к своему истоку. Заимствования здесь явно имели место, а в каком направлении – отдельный вопрос, и он выходит за рамки данной книги. Но совершенно очевидно, что никейское христианство с его догматикой, антропологией и мистикой может быть названо результатом синтеза раннего христианства и неоплатонической философии. Таким образом, эта философия жива в своей христианской ветви и по сей день.
Однако самым явным конкурентом для раннего христианства был, без сомнения, митраизм – еще одна новая религия, возникшая примерно в то же время, что и христианство, и отчасти на него похожая (о ней уже шла речь в разделах 1.1 и 5.1). В митраистских обрядах принимали участие некоторые римские императоры, начиная с Коммода (конец II в.), другие были к этой религии по меньшей мере нейтральны, мы ничего не знаем о гонениях на митраистов. Почему же не митраизм стал государственной религией Рима?
Во-первых, судя по всему, культ Митры был исключительно мужским (античные мистерии нередко делились на мужские и женские), а это не позволяло ему стать семейным и наследственным, исключало из сферы внимания не только половину населения, но и многие области жизни, традиционно считавшиеся женскими. А если так, то логично предположить, что и в социальном плане он не был таким инклюзивным, как христианство. Наконец, полное отсутствие письменных свидетельств о вероучении и философии митраистов заставляет думать, что они не были тщательно разработанными, потому и не оставили следа, в отличие от гностических моделей. Проще говоря, сохранять, вероятно, было нечего.
Далее, христианство предлагало каждому и каждой путь для очищения совести и примирения с Богом. Нам неизвестно, чтобы нечто подобное было в митраизме. Да, Митра побеждает силы хаоса и зла в образе быка, но может ли он прощать грехи? Кажется, нет, хотя, повторюсь, нельзя утверждать наверняка.
Наконец, последним по времени появления конкурентом христианства стало манихейство – синтетическая религия, включавшая в себя элементы христианства, иудаизма, буддизма и манихейства. Она появилась в середине III в., т. е. уже после того периода, которому посвящена эта книга, но еще до Никеи, и подробно говорить мы о ней не будем. Достаточно будет сказать, что манихейские общины без остатка растворились в других религиозных и философских учениях (в христианстве и затем исламе на Ближнем Востоке, в буддизме и конфуцианстве в Восточной Азии), вероятно, уже просто потому, что само манихейское вероучение предполагает религиозную «всеядность». Если пророк Мани пришел, чтобы исправить искажения прежних учений, то почему не допустить, что его учение тоже было искажено и затем исправлено Мухаммедом?
А теперь попробуем подвести итог, который можно будет считать и частичным итогом этой книги. Какие именно черты раннехристианских общин позволили им победить в конкурентной борьбе религиозных идей и практик в Римской империи II–IV вв. и почему победила именно Павлова версия, а не одна из тех, которые мы встречаем, к примеру, в «Одах Соломона» или в «Дидахе», и не иудеохристианство (см. разделы 6.2, 6.3 и 6.4)? Можно сказать, что раннее христианство предложило уникальное сочетание сложности и простоты, инклюзивности и эксклюзивности.
Что касается ритуалов, в христианстве они были максимально простыми и универсальными: крещение как омовение, евхаристия как трапеза с хлебом и вином. Они могли легко воспроизводиться в любой культурной среде и не требовали какой-то сложной подготовки, особого места и проч.
В области мифа, наоборот, христианство предлагало сложную и совершенно эксклюзивную конструкцию, не допускающую никаких компромиссов с язычеством или синтетических вариантов. Христианство, как уже было сказано, опиралось на идею завета Бога с избранным народом и переводило ее в область личных отношений, что, судя по всему, было востребовано в античном обществе. В этом обществе, в свою очередь, существовала высокоразвитая литературная, философская и риторическая традиция, – говоря иными словами, культура споров о главном.
По-видимому, именно учение Павла об искуплении грехов каждого человека в крестной жертве Христа предложило наиболее четкую и внятную картину прощения грехов, а миссионерская деятельность его лично и его учеников позволила создать достаточно строгую и в то же время гибкую структуру общинной жизни под руководством пресвитеров (позднее – епископов и пресвитеров).
Христианская этика и основанные на ней социальные связи стали совершенно революционными для своего времени. Здесь, наоборот, царила инклюзивность: христианство провозглашало экзистенциальное равенство мужчин и женщин, патрициев и плебеев и даже свободных и рабов, притом что внешне сохранялись традиционные социальные модели и институты. И это не были просто красивые лозунги, общины формировали эффективные способы поддержки нуждающихся, достаточно посмотреть, какое внимание уделяет тот же Павел сбору пожертвований в своих посланиях. В Деяниях вообще описано нечто, что потом назовут «раннехристианским коммунизмом»: «Среди них никто не испытывал нужды: кому принадлежали владения или дома, продавали их, приносили вырученные деньги и клали к ногам апостолов. Эти деньги распределялись в соответствии с нуждой каждого» (4:34–35). У нас нет сколь-нибудь внятных сведений о том, насколько здесь изображена повседневная реальность, а насколько желанный идеал, и если реальность, то насколько она была повсеместной и как долго продолжалось такое положение дел. Но даже если это идеал, он был очень привлекателен.
Церковь, по сути, стала принципиально новым социальным институтом, который, с другой стороны, был вполне вписан в структуру античного полиса. Более того, разные поместные общины ощущали свое единство и активно общались через переписку или посланников. Достаточно рано, уже в конце I в., стали формироваться структуры, объединявшие общины в различных городах и селах.
Что касается непосредственно римского государства, к началу IV в. оно вполне могло убедиться: церковь не представляет для него угрозы; более того, многие ее идеалы созвучны идеалам империи, просто видят их несколько иначе. Всеобщее братство людей разных сословий и народностей – разве это не примерно то же самое, о чем говорил идеал Pax Romana, «римского мира»? Лояльность существующей власти и широкие социальные связи – разве это не тот хребет, на котором может держаться государство?
Да, всегда можно сказать, что христианство и конкретно Павлова версия победили ровно потому, что были истинными. Но, кажется, приведенный перечень причин позволяет судить, что у этой победы были и вполне естественные причины. Христианство могло стать небольшой школой внутри иудаизма, своеобразной «школой Иисуса», по аналогии со школами Шаммая и Гиллеля; могло превратиться в закрытые «таинства Иисуса» по аналогии с дионисийскими и проч., могло породить синтетическую религию вроде манихейства и т. д. и т. п. Кажется, трудно переоценить роль Павла и его учеников в том, что этого не случилось. Но значит ли это, что к ним не осталось вопросов?