Более всех прочих конкурентов ортодоксального христианства известны гностики, против которых, собственно, и направлен трактат первого «специалиста по ересям» Иринея. Наиболее известный и объемный документ гностиков – трактат «Пистис София»; представление о них существенно уточнилось после открытия в 1945 г. библиотеки в Наг-Хаммади в Египте, где были найдены многие ценнейшие гностические тексты. Первое упоминание «гностической ереси» приводит в конце II в. Ириней в своем трактате «Против ересей» (1.11.1.); впрочем, опровержению гностицизма в основном и посвящен весь этот трактат.

Сегодня под этим названием объединяют целый букет учений, сильно отличавшихся друг от друга. Но для всех гностиков характерно представление о множестве главных духовных сущностей, одна из которых – Христос. Мир сотворен другой сущностью, Демиургом, и изначально подвластен злу. Освобождение от зла достигается через обретение особого знания (греч. γνῶσις, откуда и само название гностицизма), которое передается особо посвященными людьми, а обычным в принципе недоступно. Что же касается отношения гностиков к Моисееву закону, то оно или безразличное, или враждебное, поскольку закон был дан, скорее всего, тем же божеством, которое сотворило этот изначально злой мир.

То есть по всем основным вопросам гностики настолько отличаются от христианской ортодоксии, что возникает вопрос: считать ли их христианской ересью, как это делали богословы II–IV вв., или некоей особой религией, впитавшей лишь некоторые элементы христианства? Если следовать определению Тайсена, то гностицизм отказывается от обоих базовых положений иудаизма: строгого единобожия и заветного номизма (христианство, напомню, заменяет только второе из них). Если так, то можно с уверенностью называть гностицизм отдельной религией или, может быть, целым букетом религий. Впрочем, насчет единобожия можно поспорить: единое божественное начало в гностицизме действительно присутствует, но оно порождает сложную систему сущностей, взаимодействие между которыми и определяет судьбы этого мира, а верховное божество в этот процесс практически не вмешивается.

К тому же гностицизм не выглядит порождением исключительно христианства. В гностических схемах нетрудно найти влияние, с одной стороны, платонизма и, может быть, даже пифагорейских учений, а с другой – древнеегипетской мифологии. К этому мы еще вернемся, а пока отметим, что раннее христианство развивалось не в стерильной среде и могло активно взаимодействовать и с эллинистической философией, и с преданиями разных народов, и возможно, гностицизм в некоторой мере – результат такого взаимодействия.

Главный российский специалист по гностицизму Александр Хосроев приводит рамочные определения гностицизма, предложенные в 1966 г. на конгрессе в Мессине. В изложении Хосроева они выглядят следующим образом:

● «вечному и благому Богу противостоит возникший во времени мир;

● этот мир создан и управляется низшими и несовершенными силами (ангелами или Демиургом, который часто отождествляется с богом Ветхого Завета);

● эти силы, произошедшие через многоступенчатые эманации эонов и, в конечном счете, в результате недостатка и падения последнего из них, не знают подлинной природы Бога;

● человек – несовершенное создание этих сил, но в него заключена частица (искра) Бога;

● чтобы освободить эту искру из оков материи, Бог посылает небесного Христа, который входит в телесную оболочку земного Иисуса; этот Христос и открывает людям знание Бога;

● знание открывается не всем, но только избранным, которые уже по своей природе предназначены к этому;

● это знание и является залогом спасения»[338].

Происхождение гностицизма Хосроев описывает так:

Во II в., когда христианство уже вполне обособилось от иудаизма, осмысление и развитие богословия, очерченного Павлом, пошло по двум основным путям.

Богословие тех, кто шел по первому, церковному пути, покоилось на вере в единство Церкви (в которой только и может пребывать истина), построенной на основах единоначалия и беспрекословного подчинения церковным властям, а также на неоспоримом авторитете Писания и предания, восходящего к самим апостолам, – этот путь привел, в конечном счете, к Никейскому символу веры и торжеству Церкви.

Богословие же тех, кто избрал второй путь и сознательно противопоставил себя главенствующей Церкви и ее организации, покоилось на свободном, не сдерживаемом никакой цензурой религиозном творчестве… Такое вольное творчество, опиравшееся, в свою очередь, на символическое толкование Писания с целью раскрытия якобы скрытых за его буквой высших реалий, постичь которые дано далеко не каждому, а лишь избранным, исходило, в конечном счете, из иного, нежели в церковном христианстве, понимания устройства божественного мира[339].

При этом Хосроев отмечает[340], что единственное возможное упоминание гностицизма в I в. – это обличение «так называемого знания» в 1 Тим. 6:20, см. также 1 Тим. 1:3–7. Однако к подлинности этого текста он «относится с недоверием» и предполагает, что он мог быть составлен или отредактирован уже в середине II в. как раз в связи с полемикой церковного христианства с гностицизмом. В любом случае употребление довольно распространенного слова γνῶσις (знание) совершенно не означает, что речь идет о том самом учении (или, скорее, группе учений), которое или которые мы сегодня называем гностицизмом. Примерно то же самое можно сказать об употреблении слова πλήρωμα «полнота» в Послании колоссянам (1:19; 2:9) – да, оно стало впоследствии основным термином у гностиков, но никак нельзя сказать, будто его употребляли только гностики или будто они его изобрели.

Скаршауне предлагает свое краткое и в то же время емкое описание гностицизма[341]. Вот что он считает центральным для его многочисленных разновидностей: существует Бог, включающий в себя различные духовные силы (эоны), выстроенные в определенном порядке. Один из этих эонов выпал из божественной сферы (плеромы) и, страдая от своего падения, создал материальный мир, который является злом именно в силу своей материальности. Однако в творении присутствуют частицы изначально божественного происхождения, заключенные в человеческих душах. Но души забыли о своем божественном происхождении и обречены на погибель, если не вспомнят о нем. Это знание, в котором они нуждаются для спасения, именуется гнозисом. Обретая гнозис, душа готовится к возвращению к Богу после смерти тела, однако на этом пути ее подстерегают трудности и опасности со стороны враждебных духов. Знание о том, как преодолеть эти испытания, иногда считается частью гнозиса.

Для гностиков характерен интерес к первым главам Бытия, однако они интерпретируют их совершенно особенным образом: мир создан Демиургом, павшим эоном, а Змей в Эдемском саду, в свою очередь, предлагал людям обретение гнозиса. Таким образом, смысл повествований меняется на противоположный тому, к чему мы привыкли: согрешили и отпали от Бога не люди, вкусившие запретный плод, а Демиург еще прежде их сотворения. Особую роль в этих построениях играет и Христос: он несет людям то самое утраченное ими знание. Также для гностиков характерен элитаризм – сокровенным знанием обладают только избранные.

По оценке Фергюсона, сейчас наиболее убедительная схема выглядит примерно так: известные нам формы гностицизма содержат элементы язычества, иудаизма и христианства[342]. Особо тесные связи он усматривает между гностицизмом и пифагорейством и широко понимаемым платонизмом с его противопоставлением духовного и материального мира. С иудаизмом, в свою очередь, гностиков объединяет внимание к первым главам Книги Бытия, персонификация Премудрости-Софии, развитая ангелология.

Фергюсон предлагает различать понятия гнозиса как широкого спектра идей, присутствующих в разных учениях (их объединяет представление о тайном знании, спасительном для человека), и гностицизма как развитой системы знаний, которая сложилась во II в. Впрочем, эта система далеко не была единой внутри себя. Согласно Фергюсону, есть два основных направления гностицизма. Валентинианство, т. е. учение Валентина, александрийского философа первой половины II в., разделяло многие христианские идеи и потому было для церковных писателей особенно значимым вызовом. Второе учение – это так называемое сифианство, почитание обожествленного Сифа, третьего сына Адама и Евы; эта версия более ранняя, и, вероятно, ее происхождение связано с иудаизмом, а не с христианством.

Фергюсон определяет гностицизм через ряд идей, которые характерны (в большей или меньшей степени) для последователей этого учения[343].

● Первопричиной зла в мире считается некая божественная сущность.

● Отстраненность от материального мира.

● Желание обрести тайное знание, которое само по себе спасительно.

● Дуализм, т. е. жесткое противопоставление добра и зла на многих уровнях: этическом, космологическом, эсхатологическом и т. д.

● Сложная космология, включающая разные сущности и их иерархии.

● Своеобразная антропология: для валентиниан характерно деление на плотских, душевных и духовных людей, другие системы были менее ригидны.

● Радикальная «реализованная эсхатология»: Царство Божье находится внутри людей и индивидуально.

● Этическая система, которая может быть очень разной: от полной вседозволенности для «духовных людей» до сурового аскетизма (воздержание от вина, определенных видов пищи и секса).

Эйприл ДеКоник[344], хотя и употребляет термин «гностицизм», но считает более верным другой: «транстеистские церкви» (Transtheist Churches), имея в виду, что в них говорится о трансцендентном божестве (в отличие от «яхвистских», в которых верят в божество, непосредственно участвующее в жизни этого мира).

Для этих течений она усматривает несколько разных источников, и лишь часть из них, притом не самая древняя, – христианская (это прежде всего Евангелие от Иоанна). Другие источники – древние мифы, уходящие корнями, вероятно, в древнеегипетскую мифологию, хотя на этот источник стали обращать внимание сравнительно недавно.

Среди этих мифов ДеКоник выделяет в первую очередь относительно независимые офитский (о змее как носителе знания) и барбелиотский (Барбело – имя одной из высших сущностей, прародительницы всего), причем в этом мифе присутствуют и христианские элементы. Эти мифологические системы вступали в сложные отношения друг с другом и с разнообразными другими учениями (например, с платонической философией), порождая самые разнообразные системы, ту же сифианскую. Вполне возможно, с ее точки зрения, что в их ряды влились и почитатели легендарного Симона из Самарии, которые могли быть обращены в христианство того или иного рода. Наконец, по мнению ДеКоник, еще одним источником гностицизма была экзегеза библейской Книги Бытия. Говорить об этом подробнее можно долго, но это не предмет нашего исследования.

Естественно, когда эти мифы излагали христианские авторы, начиная с Иринея, они в любом случае описывали их как своеобразную интерпретацию библейских повествований. Но, как показывает Томас Гастон[345], эти мифы, в особенности офитский, находят параллели в древнеегипетской космогонии и теогонии и восходят к ним, вероятно, в большей степени, чем к библейским источникам. И в самом деле, сложные иерархии сверхъестественных существ, порождающих друг друга, трудно вывести из повествования Книги Бытия. Египетские культы, отмечает Гастон, были довольно популярны в Римской империи, и нет ничего удивительного в том, что соответствующие мифы тоже получали распространение и творческое развитие в новой среде. По его оценке, гностицизм имеет скорее египетское происхождение, а иудейские и христианские (или иудеохристианские) элементы в нем – результат более позднего синкретизма.

Как мы видим, для сколько-нибудь устойчивого и конкретного понимания гностицизма как единого явления у нас просто не остается возможности. Речь идет скорее о широком спектре учений, отличавшихся друг от друга едва ли не в той же мере, в которой каждое из них отличалось от будущей церковной ортодоксии. Например, как уже было сказано, к гностикам нередко причисляют Маркиона, но это звучит не особенно убедительно в связи с расплывчатостью самого понятия гностицизма.

О происхождении гностицизма до сих пор идут ожесточенные споры. Церковная традиция возводит учение к Симону из Самарии (о нем рассказано в Деян. 8), и не исключено, что он действительно сыграл заметную роль, но сегодняшние исследователи видят у этого явления иные корни.

Можно ли, например, утверждать, что упомянутые в 1 Тим. 6:20 «возражения со стороны так называемого "знания"» (ἀντιθέσεις τῆς ψευδωνύμου γνώσεως) были, по сути, гностическими? Можно ли считать, что именно гностики имеются в виду в Посланиях колоссянам, Титу и Тимофею (ангелы как посредники, суровый аскетизм, особая роль знания)? И не неких ли протогностиков имеет в виду Игнатий Антиохийский в Послании к смирнянам, когда в первых же строках говорит: «Все это он (Христос) перетерпел ради нас, чтобы мы спаслись; и пострадал истинно, как истинно и воскресил себя, а не так, как говорят некоторые неверующие, будто он пострадал призрачно… я знаю и верую, что он и по воскресении своем был и есть во плоти» (гл. 2–3). Это явный докетизм, о котором мы уже говорили в разделе 2.7, но, может быть, это еще и некоторая ранняя форма гностицизма, основанная на отождествлении плоти со злом? И в самом деле, трактат «Деяния Иоанна» повествует, что тело Христа не оставляло следов на земле, т. е. было не вполне материальным. Но по любым вышеприведенным определениям эти свойственные гностикам элементы еще недостаточны для того, чтобы говорить о гностицизме как таковом.

Явная полемика с гностицизмом в христианской литературе начинается во второй половине II в. и быстро становится острой и важной темой. Как показал анализ, проведенный в главе 4, вопросы, которые станут ключевыми для полемики христианской ортодоксии против гностицизма, практически не находят никакого отражения в раннехристианских посланиях. Гностики или некие протогностики явно не воспринимались христианскими писателями как существенная угроза или конкуренты.

По-видимому, мы вправе говорить о множестве давно существовавших и очень различных мифологем и философем – ветхозаветных, христианских, языческих (прежде всего пришедших из египетской мифологии и платоновской философии, отчасти при посредничестве Филона Александрийского), которые вступали между собой в причудливые сочетания и в определенный момент сложились в различные версии учений, названных гностическими, но это произошло сразу после того периода, о котором мы говорим, и, вопреки мнению Хосроева, не было частью истории первоначального христианства.