В НЗ есть совсем небольшой и на первый взгляд незначительный текст – Послание Филимону. Кажется удивительным, что первые христиане включили этот текст в канон своего Священного Писания, ведь это частное письмо по одному конкретному поводу: Павел в заключении встретил беглого раба по имени Онисим и обратил его в христианство. Прежний хозяин Онисима, Филимон, тоже был христианином и учеником Павла. И вот теперь Павел отправляет Онисима к Филимону (с точки зрения римского права – возвращает тому похищенную собственность) вместе со своим рекомендательным письмом. Естественно, Филимон имеет полное право сурово наказать Онисима, но Павел уговаривает его не пользоваться этим правом. Он пишет: «…Наше единство во Христе дает мне полное право указывать тебе, как должно поступать, но лучше я с любовью попрошу. Да, я, Павел, посланник, а теперь и узник (πρεσβύτης νυνὶ δὲ καὶ δέσμιος) Христа Иисуса, прошу тебя за сына, рожденного у меня здесь, в заключении, – за Онисима. Пусть прежде он для тебя был негодным, но теперь пригодится и тебе, и мне. Посылаю его к тебе, как свое сердце!» (8–12).

Павел действует целиком и полностью в рамках римских законов, не призывая ни к восстанию, ни к отмене рабства. И в то же время он провозглашает: внутри христианской общины привычные социальные роли и иерархии не отменяются, но отходят на второй план, а гораздо важнее – отношения между членами общины как семьи. Именно предложенное Павлом и другими раннехристианскими авторами новое отношение к рабам как к братьям и сестрам во Христе привело впоследствии, в XVIII и XIX вв., к широкому движению за отмену рабства. Символом аболиционистского движения в Британии еще в 1780-е гг. стало изображение темнокожего невольника в цепях с девизом «Разве я не человек и не брат?» (Am I not a Man and a Brother?).

Себя Павел называет в послании «посланником и узником Христа», сочетая самое почетное наименование с самым презренным. В этой новой реальности последние становятся первыми, нынешнее положение дел представляется временным, а лояльность существующей иерархии – скорее способ переждать это не слишком благоприятное время в ожидании Второго пришествия, которое перевернет все привычные представления.

При этом в самом начале Павел обращается не к одному Филимону, но и к другим людям, по-видимому его близким, а также ко «всей церкви, собранной у вас дома» (1:2). Вероятно, церковная община в данном случае не просто собиралась в доме Филимона, но была его расширенной familia. Есть тут и важный риторический эффект: Павел обращается к Филимону не просто как к хозяину раба, но как к главе этой самой familia, основанной теперь не только на кровных узах и римских законах, но и на единстве веры, и просит принять Онисима как «моего сына» (1:10) и даже «мое сердце» (1:12). Отказать в такой просьбе, разумеется, было бы сложно.

Видимо, в канон НЗ это небольшое послание, в котором ни слова не говорится о богословии, было включено в значительной мере потому, что в нем дается этот образец новых отношений и перевернутой иерархии. И для того, чтобы это стало ясно, нужно разобраться, как воспринимались в том обществе некоторые понятия, которые есть и в нашей культуре, но у нас воспринимаются несколько иначе[275].

Гораздо сложнее бывает увидеть существенные различия в употреблении представлений, свойственных, казалось бы, всем культурам. Везде и всегда людям свойственно избегать позора и стремиться к почету. Об этом говорил и Иисус: «если тебя пригласили, приходи и садись на последнее место, и тогда тебе скажет тот, кто тебя позвал: "Друг, пересядь-ка повыше" – и будет тебе оказана честь на виду у всех прочих гостей» (Лк. 14:10). Мы знаем, что до сих пор на официальных встречах участники рассаживаются в строго определенном порядке и это крайне важно для протокола[276].

Что касается почета, с ним не все так просто. Во-первых, он в те времена (как, впрочем, и сегодня, но реже) мог быть коллективным. Далее, он мог быть достигнутым (человек заслуживает его своими делами) или приписанным (человек получает его в дар). Например, Иоанн Креститель говорит фарисеям и саддукеям: «Змеиное вы отродье! Кто это подсказал вам, как избежать грядущего гнева? Делом докажите, что ваше покаяние приносит плоды! И не думайте даже рассуждать, мол, отец у вас Авраам! Говорю вам, что Бог может из этих камней создать детей Аврааму» (Мф. 3:7–9). Происхождение от Авраама – повод для коллективного почета всех иудеев, но Иоанн здесь его оспаривает. Можно примерно так перефразировать слова Иоанна: «Вы приписываете себе почет на основании своего происхождения и принадлежности к группам, которые считаете элитными, но ведь такой же почет может быть приписан буквально кому угодно. Поэтому я спрошу: заслужили ли этот почет своими делами вы, лично каждый из вас?»

Учитывая, что Иоанн обладал огромным авторитетом благодаря своей проповеди и строго аскетической жизни (достигнутый индивидуальный почет) и оспаривал авторитет религиозных вождей (приписанный коллективный почет), мы понимаем, какой переворот в обществе несло с собой христианство с самого момента своего возникновения и почему оно встречало такое сопротивление. Собственно, Иоанн, а позднее Иисус были казнены в основном именно потому, что подрывали признанные общественные авторитеты.

Античное общество было строго ранжировано, и у каждой группы была своя доля почета: патриции и плебеи, свободнорожденные и вольноотпущенники, богатые и бедные, граждане разных городов, клиенты разных патронов (об этом мы поговорим в разделе 5.5) и, наконец, рабы, в принципе лишенные всякого почета. В Послании Иакова описана самая естественная для такого общества ситуация: «Войдет в собрание ваше роскошно одетый человек с золотыми перстнями на пальцах, войдет и бедняк в грязной одежде. Взглянете вы на роскошно одетого и скажете: "тебе будет удобно присесть здесь", а бедняку скажете: "а ты постой" или "садись тут, мне под ноги"» (2:2–3). Но Иаков ее резко осуждает: в общине христиан все должны быть равны, потому что все – дети Единого Отца, а это самое знатное происхождение! Иаков напоминает об этом, обращаясь к аудитории со словами «братья мои возлюбленные» (2:5).

В разных культурах очень по-разному может пониматься и то, что почету противоположно. Тут поможет небольшое отступление: во время Второй мировой войны (и снова она выступает как двигатель в новозаветных исследованиях) американские антропологи приложили немало усилий, чтобы понять логику японских солдат, которые бросались с криком «банзай» в самоубийственные атаки, а в безвыходных ситуациях предпочитали сдаче в плен ритуальное самоубийство и презирали американцев за то, что они так не поступают. Описывая это различие, ученые стали противопоставлять культуры стыда (японская – яркий пример) культурам вины (американская служит настолько же ярким примером)[277]. Разумеется, культуры не делятся строго на два типа, есть много переходных и сложных случаев.

Упрощенно говоря, в культуре стыда люди избегают произвести плохое впечатление на других людей, а в культуре вины – нарушить внутренние запреты. Самурай совершает самоубийство, если он опозорен, даже если в этом нет его личной вины (он храбро сражался и был побежден превосходящим противником), потому что жизнь в плену будет величайшим позором. При этом он не думает, что должен выжить ради послевоенной встречи с семьей и восстановления своей страны. А сбитый американский летчик в такой же ситуации сдается в плен, и для него начинается череда испытаний, в которых требуется проявить мужество и выйти победителем, ни в чем не предавшим своих идеалов. При этом он не считает, что его могут унизить побои, тяжелые условия содержания и прочие внешние обстоятельства, тогда как японские конвоиры по этой причине видят в нем человека без чести и достоинства. Оценка одной и той же ситуации у них радикально разная.

Большинство читателей наверняка сочтут выбор американца более правильным – уже просто потому, что вне зависимости от личного отношения к вере русскоязычные люди разделяют многие установки христианской культуры вины. Однако у нее есть свое слабое место: вина может быть прощена, а значит, человек сможет снова и снова грешить, рассчитывая на гарантированное прощение. В культуре стыда такое невозможно[278].

В целом средиземноморские культуры I в. ближе к японской, чем к американской модели, т. е. стыд в них играет бо́льшую роль, чем вина; приблизительным аналогом могут послужить традиционные культуры Ближнего Востока или Северного Кавказа. Огромную роль в их постепенном развороте от стыда к вине сыграло именно христианство. В разделе 1.5 уже упоминалась римская карикатура на христиан: оказывается, они почитают распятого, т. е. человека, претерпевшего наиболее позорную и мучительную казнь! Это вполне обычная реакция культуры стыда на евангельскую весть, и античная греко-римская культура во многом была ближе к полюсу стыда, чем к полюсу вины (хотя многие философы, например Сократ и в особенности киники, сознательно ломали эти стереотипы). Вспомним, что само понятие Евангелия как Благой вести в ортодоксальном христианстве заключается прежде всего в том, что позорная смерть Иисуса на кресте искупает грехи всех людей и снимает с них всякую вину перед Богом.

Иными словами, христианство не просто предлагало заменить одни правила, иерархии или модели другими, но, по сути, перестраивало всю привычную античному обществу систему ценностей: «Благо вам, когда ненавидят вас люди, когда делают вас изгоями, оскорбляют и поносят ваше имя из-за Сына Человеческого» (Лк. 6:22). В этом была его огромная сила и, конечно же, еще одна причина для противодействия ему со стороны существующих элит и властных структур. Но такие структуры неизбежно возникали и в христианских общинах, о чем мы поговорим дальше.