Как рассказывают книги НЗ, прежде всего Деяния, первое поколение христиан, особенно в Иерусалиме и его окрестностях, практически не отделяло себя от иудеев. Книга Деяний сообщает: «каждый день они непрестанно и единодушно молились в Храме, а по домам преломляли хлеб и принимали пищу с радостью и открытым сердцем» (2:46). Это, конечно, идеализированная картина, но она, очевидно, отражает общий подход. И даже преломление хлеба, т. е. христианская евхаристия, в общих чертах повторяет основные элементы иудейской пасхальной трапезы[256], что отчасти сохраняется даже и сегодня, как и христианское крещение сходно с обрядом, который совершал Иоанн Креститель, остававшийся иудеем. И даже представления об Иисусе как о Мессии-Христе сами по себе еще не отделяли его последователей от других иудеев: в конце концов, многие иудеи на протяжении веков наделяли мессианским достоинством тех или иных персонажей (последний по времени, «любавичский ребе» Менахем-Мендл Шнеерсон, жил в XX в., а его почитатели и поныне считают его мессией) и это совсем не мешало им оставаться частью еврейского народа и принадлежать к иудейским общинам.

Но как и где все же произошло это самое разделение путей? На самом деле об этом рассказывают Деяния апостолов – единственная книга НЗ, которая предлагает связный и последовательный текст о становлении христианской церкви, притом написанный с точки зрения самих христиан. И при этом она обрывается на самом интересном месте: Павел почти достигает Рима, столицы империи, куда он так стремился, чтобы проповедовать там христианство. Почему же Лука обрывает свое повествование? Видимо, по той причине, что основная тема книги – не проповедь Павла как таковая, а то, как христианская проповедь, изначально обращенная к иудеям, постепенно начинает звучать для «язычников», т. е. неевреев, с учетом того, что очень скоро они станут составлять в церкви абсолютное большинство. Иудеи, пишет Лука, в массе своей ее отвергли (хотя в Иерусалиме возникла многочисленная и стойкая община), зато многие из язычников к ней прислушались.

Мы много говорим в этой книге о разных вариантах христианства, но стоит отметить, что иудаизм тоже далеко не был однородным, и речь идет не только о фарисеях, саддукеях и прочих направлениях. Не менее важен вопрос о степени эллинизации тех или иных иудеев (притом что подвержены влиянию иудаизма так или иначе были все). Долгое время считалось, что иудеи в Палестине были практически не затронуты эллинизацией, но этот тезис доказательно опроверг тот же Хенгель более полувека назад[257]. Эллинизация была, по сути, первым глобалистским проектом и поэтому так или иначе затрагивала всех, кто с ней соприкасался.

При этом Оскар Скаршауне отмечает[258], что иудеи в рассеянии по сравнению с теми, кто остался в Иудее, были в большей степени эллинизированы по языку и культуре, меньше внимания уделяли галахическим спорам о том, как правильно жить, и были менее склонны делиться на недружественные школы и направления вроде фарисеев, саддукеев, ессеев и т. д. В принципе, то же самое можно сказать и о нынешнем положении дел с евреями вне Государства Израиль и в его пределах, притом что все люди, естественно, разные и можно встретить примеры любого рода где угодно.

Во всяком случае, иудаизм как национальная религия и культура и эллинизм как первый в истории глобалистский проект активно взаимодействовали, и христианство обрело свои конкретные формы в результате этого взаимодействия. Исследователи много спорят сейчас о том, занимались ли иудеи миссионерством, т. е. насколько активно они старались обратить в иудаизм язычников, но нет сомнений в том, что они стремились рассказать язычникам об иудаизме и внушить уважение к нему. Собственно, в этом и заключался основной смысл деятельности Филона Александрийского и Иосифа Флавия, притом они писали не просто на греческом языке, но с использованием существовавших тогда эллинистических литературных приемов и жанров, соответствующих философских и историографических идей и концептов. Проще говоря, чтобы эллины поняли и оценили, с ними надо было говорить по-эллински.

Среди соседей иудеев были, разумеется, их враги, но некоторых жителей эллинистических городов такой рассказ об иудаизме привлекал. В предыдущем разделе уже отмечено, что классическое греко-римское язычество оставалось на достаточно архаичном уровне и не предлагало ни развернутых ответов на ключевые вопросы бытия, ни сложных этических схем. Их можно было найти у философов, а можно обратиться к монотеистической религии, особенно если ее положения изложены языком платонической философии благодаря трудам Филона.

При этом полноценное обращение в иудаизм не требовалось, да и было нежелательным для многих язычников, симпатизировавших иудаизму. Им пришлось бы полностью соблюдать все требования Моисеева закона, которые, вероятно, выглядели для них чем-то мелочным и слишком материальным. Даже обрезание понималось в греко-римской культуре скорее как вмешательство, уродующее совершенное человеческое тело. Этим людям, судя по всему, просто нравились представления о Едином Боге и нравственные заповеди. Таких людей обычно называли «боящимися Бога» (греч. φοβούμενοι τὸν θεόν); а тех, кто совершил формальный переход в иудаизм, – прозелитами (от греч. προσήλυτος, «пришедший»). Впрочем, это не были строгие термины, и их могли иногда, по-видимому, смешивать (в Деян. 13:43 оба названия относятся явно к одной и той же группе людей).

Когда Павел проповедовал в синагогах эллинистических городов, его аудитория включала как собственно иудеев, так и этих людей. Например, в Деян. 13:16 Павел так и обращается в своей аудитории в Антиохии Писидийской: «Израильтяне и все, кто боится Бога!» Чтобы принять его проповедь, иудеям пришлось бы согласиться: теперь главное – не соблюдение закона, а вера в Иисуса. Очевидно, для многих эта замена казалась недопустимой. Но для «боящихся Бога» ситуация была зеркально противоположной: теперь они могли полноправно войти в состав христианских общин и для этого не требовались ни обрезание, ни отказ от привычной еды.

Поэтому неудивительно, что довольно скоро именно такие люди стали составлять большинство в христианских общинах за пределами Иудеи-Палестины. По-видимому, когда мы читаем о «христианах из язычников», речь идет именно о них, а не о тех, кто в прошлом был пламенным почитателем Аполлона или Афродиты. На русском языке об этом рассказывает прекрасная книга Ирины Левинской[259], на английском можно порекомендовать помимо прочих книги Луи Фельдмана и Джеймса Педжета[260].

В середине I в. произошло два знаковых события: император Клавдий изгнал из Рима иудеев или, вероятнее, христиан иудейского происхождения, как уже было рассказано в разделе 5.1. По-видимому, это произошло в 49 г. и лишь способствовало дальнейшему распространению христианства; так, в Деян. 18:1–2 мы читаем рассказ о христианской супружеской паре, которая после этого события переселилась в Афины и продолжила там свою проповедь. В этом же году или около того состоялся так называемый Иерусалимский собор, описанный в 15-й главе Деяний, где руководители общин разбирали вопрос, требуется ли от новообращенных из язычников (видимо, в основном из «боящихся Бога») соблюдать Моисеев закон, и пришли к выводу, что ритуальные требования к ним не относятся.

Уже по рассказу Книги Деяний видно, что позиции были неодинаковыми, и ситуации в разных общинах – тоже. Иерусалимская, по-видимому, состояла в основном из иудеев, а в других городах и состав общины, и отношение к иудейскому наследию могли быть совсем другими. Иными словами, разделение между иудаизмом и христианством происходило не одномоментно и не повсеместно, в разных местах этот процесс протекал по-разному (или вообще не протекал).

Похоже, особую роль в этой истории сыграла Антиохия на Оронте, которую Деяния описывают как главный центр миссионерской активности Павла и его спутников. Именно там и произошел в свое время «инцидент», о котором мы говорили в разделе 1.4, там впервые появилось само название «христиане» (Деян. 11:26). Далее, в посланиях Игнатия, епископа именно этого города, спустя несколько десятилетий (вероятно, в 100-е годы, хотя иногда его послания датируют серединой II в.) мы находим свидетельство о расхождении христианства с иудаизмом: «Нелепо призывать Иисуса Христа, а жить по-иудейски; ибо не в иудейство уверовало христианство, напротив, иудейство в христианство, в котором соединились все языки, уверовавшие в Бога»[261]; «Но если кто будет проповедовать вам иудейство, не слушайте его. Ибо лучше от человека, имеющего обрезание, слышать христианство, нежели от необрезанного – иудейство»[262].

Именно об этом городе и его общинах рассказывает книга Цеттерхольма[263]. Она говорит прежде всего о социологии. Автор отмечает, что Антиохия была крупным городом с примерно 5–10% иудейского населения, в ней явно существовало несколько или даже много синагог, вокруг каждой была своя община с правами коллегии и даже с еще большими правами, дарованными от римских властей, – что, по-видимому, вызывало зависть и недоброжелательство языческих соседей. Мы действительно видим в «Иудейской войне» Иосифа Флавия (7.3) описание одного из таких столкновений: во время Иудейской войны некий Антиох публично обвинил многочисленную и состоятельную иудейскую общину города и лично своего отца в желании сжечь город. Немедленно начался погром, причем иудеев принуждали принести жертвы языческим богам, а отказавшихся убивали. Флавий при этом ничего не говорит о христианах, но модель, как мы видим, точно та же: казнь за отказ приносить жертвы. Когда вскоре после этого действительно случился пожар, иудеев опять обвинили, но быстро нашлись настоящие виновники, и гонения остановились.

Если в Антиохии была большая и в целом состоятельная община иудеев, то явно имелись и «боящиеся Бога» из язычников. Трудно сказать однозначно, что их привлекало в иудаизме; богословы, вероятно, сочтут, что это была вера в Единого, а Цеттерхольм указывает на социальные причины (не противоречащие богословским): в условиях скученности и бедности основной массы населения деятельная помощь синагогальных общин больным и беднякам, а также их сплоченность и вероятный экономический успех. В то же время «боящиеся Бога», как и в других местах, обычно не принимали иудаизм окончательно, особенно в силу таких происшествий, о которых повествует Флавий.

В свою очередь, иудеи подвергались ассимиляции, и Цеттерхольм выделяет несколько ее стадий, опираясь на современную социологию: от обычной аккультурации, когда меньшинство знакомится с господствующим языком, обычаями и культурой, до полного растворения, когда потомки этого меньшинства уже никак не выделяют себя из общей среды. В этом процессе есть несколько стадий, которые ассимилянты проходят с разными скоростью и успехом (тут хорошим примером служат национальные меньшинства в США или других странах с большим числом иммигрантов). Что касается религии, то представители меньшинства могут как перенимать религию большинства, чтобы окончательно ассимилироваться, так и, наоборот, всячески подчеркивать свою инаковость, приверженность истинной религии – см., к примеру, опыт мусульманских меньшинств в Европе.

Интересный пример такой ассимиляции, связанной с вероотступничеством, еще до новозаветных времен дает 1-я Маккавейская книга:

В оны дни явились у Израиля сыны-отступники и убедили многих такими речами: «Давайте пойдем и заключим совет с язычниками вокруг нас: ведь с тех пор, как мы от них отгородились, нас постигло много несчастий». И любезны им были эти речи, и тогда нашлись среди народа такие, кто изъявил желание и отправился к царю, а он дал им право исполнять установления язычников. Они построили в Иерусалиме гимнасий по обычаям язычников, восстановили себе крайнюю плоть, отступились от Святого Завета, пошли под иго язычников и продались в рабство пороку[264].

Особое удивление может вызвать восстановление крайней плоти (т. е. ликвидация последствий обрезания), но такое действительно практиковалось, эта операция называлась эписпазм и она даже упоминается в 1 Кор. 7:18: «если кто был призван обрезанным, пусть не избавляется от обрезания (μὴ ἐπισπάσθω)». Причины скрывать следы обрезания вполне понятны: для многих людей греко-римской античности оно считалось уродством. Марциал в одной из своих эпиграмм (7.82) описывает, как актер Менофил, тщательно скрывавший свое обрезание, вдруг нечаянно заголился перед публикой прямо во время представления; это кажется сатирику смешным. Император Адриан, известный своей нелюбовью к иудеям, и вовсе запретил делать обрезание[265]. Впрочем, обрезание действительно можно было по большей части скрывать, а вот отказ от участия в общественных мероприятиях и особенно жертвоприношениях скрыть невозможно.

Цеттерхольм полагает, что среди антиохийских иудеев ассимиляция была распространена в разной степени, от изоляции до полного растворения. Но при этом эллинизированные иудеи и иудеи, уверовавшие в Христа, находились примерно на одной стадии: они вполне освоили эллинистическую культуру и интегрировались в окружающее общество, но не вступали с язычниками в брак, сохраняли особую самоидентификацию, свои собственные оценки и воззрения. Более того, он считает, что само название «христиане» было обозначением тех иудеев, которые уверовали во Христа и собирались в некоей особой синагоге, ср. названия подобных синагогальных сообществ в Деян. 6:9: «люди из так называемой "синагоги вольноотпущенников", а также из Кирены, Александрии и Киликии». Соответственно, могла существовать и «синагога христиан».

Вернемся к «антиохийскому инциденту», который мы уже обсуждали в разделе 1.4. Цеттерхольм полагает, что открытый конфликт между Иаковом и Павлом произошел оттого, что Иаков, опираясь на свой авторитет «брата Господня» и главы иерусалимской общины, желал, чтобы верующие во Христа из иудеев и из язычников жили раздельными общинами, притом бывшие язычники желательно полностью обратились бы в иудаизм. Итак, в середине I в. жесткого разделения между иудеями и христианами мы не видим.

Во многом на это разделение повлияла миссионерская активность Павла, пик которой пришелся как раз на 50-е гг. По сути дела, именно Павел перенес центр внимания с иудейских общин на тех самых «боящихся Бога», о которых мы говорили в прошлом разделе. Но для них даже после принятия Иисуса как Христа и Спасителя внешне менялось не так уж и много: они по-прежнему занимали своего рода промежуточное положение – вероятно, предпочитали не участвовать в откровенно языческих культах, но новой религии не принимали уже просто потому, что христианство и не выглядело как некая принципиально новая религия. Но многое изменилось, когда иудеи в 66 г. подняли восстание против Рима, известное нам под названием Иудейской войны, а в особенности после взятия Иерусалима в 70 г.

Разрушены были Иерусалим и Храм; прекратилось храмовое богослужение, которое прежде было центром иудейской религии, и это заставило самих иудеев сместить акценты. Характерно предание о рабби Йоханане, который увидел, что осажденный Иерусалим обречен, и попросил своих учеников вынести его за стены под видом трупа, предназначенного к погребению. Когда они это сделали, он отправился прямо к римскому командиру Веспасиану (будущему императору), тот обрадовался такому именитому перебежчику и пообещал выполнить одну его просьбу. Йоханан попросил: «Дай мне Явне» (небольшой городок на побережье), и именно туда перебрались иудейские ученые, чтобы продолжить изучение Писания. Теперь иудаизм окончательно становится религией Книги, и это совершенно особая история, но вполне понятно, что он теперь вынужден заново определить себя, и в частности провести границу между собой и христианством. И вскоре появляется текст «Восемнадцати славословий» (Шмоне эсре, или Амида), где помимо благословений верным присутствуют проклятия еретикам (миним), а в некоторых вариантах этой молитвы среди еретиков особо упомянуты христиане (ноцрим). Вопрос о том, как и когда сложился этот текст и содержал ли изначальный вариант упоминания о христианах, однозначного решения не имеет, но вполне возможно, что текст этот появился именно в Явне и именно в этот период[266].

С другой стороны, после 70 г. исчезает иерусалимская христианская община. Это не значит, что все христиане были убиты, многим, вероятно, удалось покинуть город. Евсевий[267] и Епифаний[268] рассказывают, что иерусалимские христиане еще прежде разрушения города переселились в Пеллу, небольшой городок недалеко от Иерусалима, и так сохранили свою общину. Но историчность данного повествования вызывает серьезные возражения[269]: эта история выглядит как слишком уж гладкое исполнение пророчества, записанного в Мк. 13:14–18, и не поддержана иными источниками. Впрочем, не все сочли эти возражения убедительными, а нам достаточно будет отметить: какой бы ни была судьба иерусалимских христиан, оставаться жить на прежнем месте после разрушения города они явно не могли.

После разрушения Храма в 70 г. римляне ввели fiscus iudaicus, ежегодный налог в два денария с каждого иудея мужского пола от 3 до 60 или 62 лет[270]. Эта подать заменила налог на Храм, который раньше платили иудеи, упомянутый в Мф. 17:24, – с той разницей, что теперь он был обязательным, в отличие от прежнего добровольного самообложения иудеев. Правда, уплата этого налога была своего рода выкупом за отказ участвовать в городских и общегосударственных жертвоприношениях. С введением особого налога римское государство должно было точно знать, кто из его подданных иудей, а кто нет, – но мы помним, что существовали промежуточные категории вроде ассимилировавшихся иудеев или, напротив, «богобоязненных» из числа язычников, которые так или иначе симпатизировали иудаизму. Насколько мы можем судить, практика взимания налога бывала разной в разное время и в разных местах, но главным критерием оставалась принадлежность к иудейской религиозной общине, а главным признаком – обрезание.

Особенно остро, как сообщает Светоний, этот вопрос стал при императоре Домициане (81–96 гг.): «С особой суровостью по сравнению с другими взыскивался иудейский налог: им облагались и те, кто открыто вел иудейский образ жизни, и те, кто скрывал свое происхождение, уклоняясь от наложенной на это племя дани. Я помню, как в ранней юности при мне в многолюдном судилище прокуратор осматривал девяностолетнего старика, не обрезан ли он»[271]. Заметим, кстати: 90-летнего старика полагалось избавить от уплаты налога, так что, если Светония не подвела память, это было нарушение общего правила.

Нерва, пришедший на смену Домициану, смягчил эту политику: по крайней мере, были отчеканены монеты с надписью fisci Judaici calumnia sublata («прекращены злоупотребления, связанные с иудейским налогом»). Иудаизм был признан допустимой религией, налогом теперь облагались те, кто эту религию исповедовал, но в то же время Нерва запретил перенимать «иудейский образ жизни» (ἰουδαϊκὸς βίος), как сообщает Дион Кассий[272]. Все это, конечно, подчеркивало границу и увеличивало напряжение между евреями и остальными народами, безотносительно к их вере во Христа.

Соответственно, у христиан-неевреев усилилось желание полностью отделиться от иудейских общин и занять в городском обществе некое особое, самостоятельное место. Возможности для пребывания в «серой зоне» были исчерпаны. Дорога для богословия Игнатия и последующей «теологии замещения» оказалась, напротив, открыта. С другой стороны, открылись ворота цирков для тех христиан, у которых отныне не было оправдания для отказа от участия в языческом культе и которым предстояло стать мучениками.

Около 125 г. была написана первая из дошедших до нас апологий, т. е. речей в защиту христианства перед имперскими властями, ее автором был Аристид, и обращался он к императору Адриану. Она дошла до нас в отрывках на греческом и полностью на сирийском, тексты не вполне одинаковы, но общее содержание совпадает: язычники считают богами стихии, небесные тела или знаменитых людей, притом греческая мифология полна нелепых и постыдных рассказов об этих ложных богах. Иудеи верно говорят, что почитать следует лишь Истинного Бога, но на деле они служат ангелам, исполняя свой закон, да и то достаточно небрежно. И только христиане почитают этого Бога по-настоящему, и при этом любовью к ближним и добрыми нравами подтверждают истинность своей религии. Итак, для Аристида разделение уже вполне состоялось, и за ним примерно ту же аргументацию будут повторять и другие апологеты II в. (Иустин Философ, Афинагор, Аполлоний и др.).

Иудейская война была не последним эпизодом вооруженной борьбы иудеев против Римской империи (о подобных восстаниях христиан нам ничего не известно). В 115–117 гг. восстания евреев прокатились по Месопотамии, где римляне в очередной раз воевали со своими злейшими врагами – парфянами, а также по некоторым другим регионам империи (Египет, Киренаика, Кипр); эхо этого восстания неожиданно прозвучит в учении элхасаитов, о котором мы поговорим в разделе 6.4.

В 132 г. началось и в 135 г. было подавлено еще одно иудейское восстание в Палестине под предводительством Шимона Бар-Кохбы, объявившего себя Мессией. Оно вспыхнуло вскоре после того, как император Адриан посетил развалины Иерусалима и велел построить на его месте новый город под названием Элия Капитолина (в честь собственного рода Элиев и капитолийского культа); кроме того, он запретил обрезание. Иудеи, таким образом, сражались за право жить на священной земле и соблюдать основную заповедь Моисеева закона – те самые права, от которых христиане Павловой школы отказались добровольно. Иустин сообщает[273], что восставшие принуждали местных христиан отречься от Христа и в случае отказа убивали их (как это делали и римские власти), но, конечно, мы не можем проверить, действительно ли такое происходило, и если да, то насколько часто. Но вполне очевидно, что для восставших иудеев те христиане, которые вслед за Павлом призывали к отказу от обрезания и вообще от соблюдения закона, выглядели пособниками римлян.

После разгрома восстания Адриан выселил из окрестностей Иерусалима остатки еврейского населения и строго запретил любое исполнение и изучение Моисеева закона (этот запрет вскоре отменил следующий император Антонин Пий). Эти события, конечно, выходят за хронологические рамки нашего исследования, но их стоит хотя бы кратко упомянуть.

О том, что разделение двух мейнстримов уже состоялось, свидетельствует «Диалог с Трифоном иудеем» Иустина Философа. Трифон, конечно, литературный персонаж, и нам неизвестно, насколько его образ отражает воззрения какого-то настоящего иудея, но нет оснований видеть в нем карикатуру, Иустин описывает его вполне доброжелательно и без тени насмешки. Трифон, кстати, из числа тех иудеев, которым пришлось оставить родные края после подавления восстания Бар-Кохбы. Он интересуется верой Иустина, при этом оба они увлекаются философией и согласны в том, что языческие философы упускают самое главное: познание Единого Бога. Далее Иустин с помощью цитат из Писания (исключительно ВЗ) доказывает два главных тезиса, которые отделяют христиан от иудеев: Иисус был подлинным Мессией-Христом, и потому больше нет нужны соблюдать Моисеев закон. Иустин, впрочем, допускает компромисс: если кто из христиан желает сам соблюдать закон, это допустимо, но если кто будет требовать этого от единоверцев, то они уже не христиане (очевидно, потому, что надеются не исключительно на Христа, а на Закон).

Характерно, что Иустин совсем не настаивает на божественности Иисуса – хотя сам он в нее верит (и это вполне логично, когда ты признаешь его Спасителем), но доказать это цитатами из Писания не может, «что Он, будучи Бог, от начала существовал, как Сын Творца всего и родился человеком от девы», и добавляет: «Есть некоторые из нашего рода <…> которые признают Его Христом, но называют Его простым человеком, рожденным от человеков: с ними я не соглашаюсь и не соглашусь, хотя бы большинство единомышленных со мною стало говорить это»[274]. И тем не менее он не отказывает им в праве считаться христианами, в отличие от тех, кто требует от других соблюдать Моисеев закон. Принципиально важно, что Иисус есть Христос, а вот Бог ли он – об этом существуют разные мнения, и это нормально.

Так это видел в середине II в. Иустин, а еще прежде него примерно то же самое говорил автор Послания Варнавы, которое мы уже упоминали в разделе 4.4. Но это совершенно не означает, что с ними были согласны все христиане. О тех из них, кто сочетал веру в Иисуса Христа с верностью Моисееву закону (что Иустин, как мы видели, вполне допускал), мы еще поговорим в разделе 6.4, а пока рассмотрим, как именно внутри христианской общины происходила «ценностная революция», упомянутая в разделе 1.3.