Всем прекрасно известно: римские власти жестоко преследовали христиан. Но гораздо меньше людей могут объяснить, почему и за что; ведь ранняя Римская империя была совершенно не похожа на тоталитарные государства Новейшего времени, в которых существовала только одна обязательная для всех идеология и не было места разномыслию. В империю входило множество народов, которые сохраняли свои традиционные культы; римляне, как правило, не пытались их отменить и сами были не прочь перенять некоторые из них, сознавая, что на историческую арену они вышли поздно и что им следует многому учиться у покоренных народов. Бывали, конечно, и исключения: так, римляне нетерпимо относились к религии галльских друидов, считая ее слишком жестокой (возможно, из-за обрядов человеческих жертвоприношений), но такие исключения были достаточно редки и имели под собой веские основания.

Традиционная религия римлян, а равно и практически всех остальных народов империи, кроме иудеев, называется теперь язычеством. Она была в целом мало похожа на то, что мы называем сегодня авраамическими религиями (иудаизм, христианство и ислам): те четко разграничивают Бога и человека и требуют от человека постоянной вовлеченности и верности Богу. Но для большинства язычников религиозные обряды и обязанности ситуативны и не создают устойчивых связей между верующим и достаточно расплывчатым миром богов, полубогов, духов предков и т. д. В частной жизни язычники в основном руководствовались принципом do ut des («я даю, чтобы ты дал»): человек приносит божеству некоторый дар, чаще всего животное в жертву, в надежде получить от божества помощь – исцеление от болезни, успех в делах и т. д. По сути, это напоминает визит в мастерскую к ремесленнику, который за определенную плату производит определенную работу, и когда расчет окончен, то взаимных обязательств не остается. Жречество было скорее профессией, чем призванием: булочник печет хлеб, жрец приносит жертвы.

Разумеется, существовали и общественные культы – свои божества были у ремесленных цехов, религиозных братств, городов и т. д., но участие отдельных людей в таких культах было по преимуществу пассивным и скорее выражало их приверженность обществу и его ритуалам, чем глубокую личную веру. Те, кому этого было недостаточно, могли (если им позволяли общественные связи и средства) участвовать в особых таинствах того или иного божества, т. е. примкнуть к некоему закрытому клубу (collegium), куда допускались только посвященные.

Мы живем в мире, где религию принято считать частным делом каждого гражданина, но в ранней Римской империи это было не совсем так[228]. В Риме достаточно долго сохранялись архаичные порядки, согласно которым религиозная жизнь каждого семейства (sacra privata) определялась почти исключительно его главой, pater familias, а возможности индивидуального выбора практически не существовало. Более того, и глава семейства был далеко не свободен в выборе, и дело тут не только в общественном мнении: чтобы каждая семья жила в соответствии с представлениями всего общества о правильном и неправильном, следили цензоры, в чьи обязанности входила, в частности, «забота о нравах» (cura morum). Свои домашние божества-лары (lares), которых часто отождествляли с предками, свои семейные обряды – все это сопровождало жизнь римлянина от рождения и до смерти.

При этом выбор конкретных форм культа и объектов почитания все же оставался за главой семейства: можно было совершать дионисийские мистерии или приносить жертвы Осирису, лишь бы не выходить за рамки того, что в принципе допустимо в данный момент, что считается традиционным. Идеал, разумеется, находился всегда в прошлом, и к нему следовало всячески стремиться, любые новшества были подозрительны и опасны. Дионис и Осирис оказались достаточно хороши именно потому, что были почтенными древними богами, пусть и заимствованными у других народов.

Кроме того, существовали и общественные проявления религиозности (sacra publica), участие в которых было формально добровольным, но безусловно ожидаемым от добропорядочных подданных. Почиталась прежде всего «Капитолийская триада»: Юпитер, Юнона и Минерва. Культ Юпитера Капитолийского был, собственно, самой главной манифестацией «римскости».

По сути, подобное отношение распространялось и на завоеванные или присоединенные территории: римляне, как правило (исключая отношение к друидам), совершенно не стремились вмешиваться в религиозную жизнь подвластных им народов, принимая их традиционные религии как своего рода частное дело каждого народа. Римляне требовали лишь безусловной лояльности, которая включала участие, пусть эпизодическое, поверхностное и формальное, в общегосударственных культах. На первом месте здесь стояло почитание не только Юпитера, но и гения или фортуны императора – по существу, воздание ему божественных почестей было едва ли не единственным способом заявить о своей лояльности ему и Риму в целом.

Римляне сами достаточно легко перенимали культы чужих богов, которые при этом иногда изменялись до неузнаваемости. Лучшим примером служит митраизм, о котором уже шла речь в разделе 1.3. Культ Митры был особенно популярен среди легионеров, покровительствовали ему и некоторые императоры (в первую очередь Аврелиан и Диоклетиан). Если бы мы спросили римлян в середине III в., какая религия имеет наибольшие шансы сменить старое греко-римское язычество и стать государственной, большинство опрошенных указали бы наверняка на митраизм. К сожалению, от митраизма не дошло никаких письменных источников, все, что мы знаем об этой религии, выводится из археологических находок и скупых рассказов внешних авторов.

Первым упоминает митраистские мистерии Плутарх; он утверждает, что киликийские пираты совершали их уже в 67 г. до н. э.[229], но проверить, насколько точны эти сведения, мы не можем. Во всяком случае, активно этот культ начинает распространяться только в конце I в. н. э., пик его популярности – III в. Многое в римском митраизме выглядит похожим на христианство: в основе его – миф о сыне Солнца, который родился чудесным образом, чтобы вступить в схватку с мировым злом или хаосом в образе быка и его победить. Это наднациональная религия, не имеющая государственного статуса и организованная как сеть общин, у нее был свой моральный кодекс и т. д. Даже внешне митреумы (святилища митраистов) больше похожи на раннехристианские дома молитвы, чем на языческие храмы: они служили местом сбора общины, в них есть устойчивая иконография (прежде всего изображения Митры, закалывающего быка), было главное богослужение – ритуальная трапеза, существовало семь степеней посвященных. При этом митраистские таинства были, насколько мы можем судить, недоступны для женщин: все имена в дошедших до нас списках членов митраистских братств – мужские.

Периодически возникали предположения о том, что митраизм мог повлиять на становление христианства, но оснований так полагать все же немного. Митраизм выходит на широкую историческую сцену в лучшем случае одновременно с христианством, а скорее даже после него (и тогда вероятно влияние в противоположном направлении), притом он был намного больше распространен в западной части империи и практически неизвестен в Палестине.

Но митраистов, насколько мы знаем, никто и никогда в Риме не преследовал, Митру почитали даже некоторые императоры, тогда как христианство почти с самого начала сопровождали гонения и казни. Более того, вполне авторитетные и в целом гуманные писатели того времени были уверены, что христиане вполне достойны преследований, и даже не считали нужным пояснить почему.

Еще император Клавдий, правивший в 41–54 гг., как сообщает Светоний, изгнал из Рима «иудеев, постоянно волнуемых Хрестом»[230], и обычно считается, что речь идет о христианах из числа иудеев, хотя в этом нельзя быть уверенным. Дион Кассий, впрочем, уточняет, что Клавдий не столько изгнал их, сколько запретил их собрания[231]. В любом случае Светоний явно плохо себе представляет, в чем состояло это учение. Зато о том же Клавдии он сообщает через пару строчек: «богослужение галльских друидов, нечеловечески ужасное и запрещенное для римских граждан еще при Августе, он уничтожил совершенно». То есть представление о галльских друидах было у Светония куда более отчетливым, чем о христианах.

Первое внятное упоминание о гонениях на христиан относится к правлению Нерона (54–68 гг.). Светоний кратко сообщает, что были «наказаны христиане, приверженцы нового и зловредного суеверия»[232], а Тацит описывает все гораздо подробнее: «Нерон… предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах, или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона»[233].

Как мы видим, Тацит, совсем не кровожадный маньяк и уж во всяком случае не поклонник Нерона, считал, что христиане вполне заслуживают наказания, и возмущался только показной жестокостью императора.

Христианские источники считают первым последовательным гонителем Домициана (81–96 гг.) и даже уточняют, что автор Откровения Иоанн был сослан на остров Патмос именно во время этого гонения, но собственно римские историки этого не подтверждают. Вот что пишет Евсевий, цитируя некоего Егезиппа: «Еще оставались из рода Господня внуки Иуды, называемого по плоти братом Господним. На них указали как на потомков Давида. Эвокат привел их к кесарю Домициану: тот боялся, так же, как и Ирод, пришествия Христа. Он спросил их, не из рода ли они Давидова; они сказали, что да. Тогда спросил, какое у них состояние и сколько денег у них в распоряжении. Они сказали, что у них, у обоих, имеется только девять тысяч динариев, из которых каждому причитается половина; они у них не в звонкой монете, а вложены в тридцать девять плетров земли. Они вносят с нее подати и живут, обрабатывая ее своими руками. Затем они показали свои загрубелые руки в мозолях, свидетельствовавшие о тяжком труде и непрестанной работе. На вопрос о Христе и Его Царстве, что это такое, где и когда оно явится, они ответили, что оно не от мира и будет не на земле, а на небе с ангелами и явится при свершении века, когда Христос, придя во славе, будет судить живых и мертвых и воздаст каждому за его жизнь. Домициан, не найдя в них вины, презрительно посчитал их глупцами и отпустил на свободу, а гонение на Церковь прекратил указом»[234].

Переломный момент наступил в правление Траяна (98–117 гг.). К нему обратился с вопросом Плиний Младший, наместник провинции Вифиния, это письмо и ответ на него императора настолько важны, что стоит их привести целиком:

Плиний императору Траяну.

Для меня привычно, владыка, обращаться к тебе со всеми сомнениями. Кто лучше может направить меня в нерешительности или наставить в неведении?

Я никогда не присутствовал на следствиях о христианах: поэтому я не знаю, о чем принято допрашивать и в какой мере наказывать. Не мало я и колебался, есть ли тут какое различие по возрасту, или же ничем не отличать малолеток от людей взрослых: прощать ли раскаявшихся или же человеку, который был христианином, отречение не поможет, и следует наказывать само имя, даже при отсутствии преступления, или же преступления, связанные с именем.

Пока что с теми, на кого донесли как на христиан, я действовал так. Я спрашивал их самих, христиане ли они; сознавшихся спрашивал во второй и третий раз, угрожая наказанием; упорствующих отправлял на казнь. Я не сомневался, что в чем бы они ни признались, но их следовало наказать за непреклонную закоснелость и упрямство. Были и такие безумцы, которых я, как римских граждан, назначил к отправке в Рим. Затем, пока шло разбирательство, как это обычно бывает, преступников стало набираться все больше, и обнаружились случаи разнообразные.

Мне был предложен список, составленный неизвестным и содержащий много имен. Тех, кто отрицал, что они христиане или были ими, я решил отпустить, когда они, вслед за мной, призвали богов, совершили перед изображением твоим, которое я с этой целью велел принести вместе со статуями богов, жертву ладаном и вином, а кроме того похулили Христа: настоящих христиан, говорят, нельзя принудить ни к одному из этих поступков.

Другие названные доносчиком сказали, что они христиане, а затем отреклись: некоторые были, но отпали, одни три года назад, другие много тому лет, некоторые лет тому двадцать. Все они почтили и твое изображение, и статуи богов и похулили Христа.

Они утверждали, что вся их вина или заблуждение состояли в том, что они в установленный день собирались до рассвета, воспевали, чередуясь, Христа как бога и клятвенно обязывались не преступления совершать, а воздерживаться от воровства, грабежа, прелюбодеяния, нарушения слова, отказа выдать доверенное. После этого они обычно расходились и сходились опять для принятия пищи, обычной и невинной, но что и это они перестали делать после моего указа, которым я, по твоему распоряжению, запретил тайные общества. Тем более счел я необходимым под пыткой допросить двух рабынь, называвшихся служительницами, что здесь было правдой, и не обнаружил ничего, кроме безмерного уродливого суеверия.

Поэтому, отложив расследование, я прибегаю к твоему совету. Дело, по-моему, заслуживает обсуждения, особенно вследствие находящихся в опасности множества людей всякого возраста, всякого звания и обоих полов, которых зовут и будут звать на гибель. Зараза этого суеверия прошла не только по городам, но и по деревням и поместьям, но, кажется, ее можно остановить и помочь делу. Достоверно установлено, что храмы, почти покинутые, опять начали посещать; обычные службы, давно прекращенные, восстановлены, и всюду продается мясо жертвенных животных, на которое до сих пор едва-едва находился покупатель. Из этого легко заключить, какую толпу людей можно исправить, если позволить им раскаяться.

Ответ:

Траян Плинию.

Ты поступил вполне правильно, мой Секунд, произведя следствие о тех, на кого тебе донесли как на христиан. Установить здесь какое-нибудь общее определенное правило невозможно. Выискивать их незачем: если на них поступит донос и они будут изобличены, их следует наказать, но тех, кто отречется, что они христиане, и докажет это на деле, т. е. помолится нашим богам, следует за раскаяние помиловать, хотя бы в прошлом они и были под подозрением. Безымянный донос о любом преступлении не должно приобщать во внимание. Это было бы дурным примером и не соответствует духу нашего времени[235].

Таким образом, казни подлежали все, кто признал себя христианином и отказался возвратиться в язычество, и Траян (по характеру и манере управления крайне далекий от Нерона) тоже не поясняет почему, считая это очевидным. Даже в вопросе Плиния звучит сомнение: неужели нужно наказывать за само имя? – и Траян отвечает утвердительно.

Решение Траяна на первый взгляд выглядит частным, но, судя по всему, оно выражало общий принцип. Это подтверждается указанием, которое преемник Траяна Адриан дал проконсулу Азии Гаю Минуцию Фундану около 125 г., оно нам известно в пересказах Иустина и Евсевия: если против христиан будут выдвинуты обвинения, их надо доказать в суде, причем уличенные в принадлежности к христианству должны быть наказаны. При этом следует пресекать «громкие требования», таким образом, Адриана беспокоят не столько злодейства христиан, сколько необоснованные обвинения. Но принадлежность к христианству есть само по себе преступление и для Адриана.

Судя по всему, имелись в виду сценарии, похожие на тот, что изложен в «Мученичестве Поликарпа», датированном серединой II в., – первом дошедшем до нас рассказе о христианском мученике. Его единоверцы из Смирны рассказывают: в городе поднялось волнение, направленное против христиан. Епископ Поликарп сначала хочет переждать их в соседней деревне, но, когда приходят его арестовать, он сдается без сопротивления. Его ведут на стадион, куда уже собралась толпа горожан, и там его допрашивает проконсул провинции, уговаривая поклясться фортуной императора и угрожая предать его казни. Тот отказывается, впрочем, готов повторить за проконсулом только одну фразу: «Смерть безбожникам!» – но в ином значении. Для собравшейся на стадионе толпы безбожники – это христиане, но для Поликарпа это название относится именно к толпе его врагов. Наконец его предают смерти, сжигая заживо, но, как сообщает текст, огонь ему не вредит и его приходится заколоть, а потом сжечь уже мертвое тело, чтобы оно не стало предметом почитания. После казни Поликарпа толпа, судя по всему, успокоилась, хотя в городе были и другие христиане.

Гонения, таким образом, были скорее эпизодическими и вызывались чаще настроениями толпы, чем последовательной политикой римских властей. По мнению Кандиды Мосс[236], христианская традиция сильно преувеличила масштаб и характер этих гонений, но никто не сомневается, что они имели место. Ситуация резко изменилась при императоре Деции, который в 249 или 250 г. издал некий эдикт (текст его до нас не дошел), требовавший от всех граждан империи, кроме иудеев, принести жертвы языческим богам и получить в том официальное удостоверение.

Этот эдикт появился в конце эпохи принципата, когда римское гражданство получили уже практически все свободные жители империи и можно было переносить на них представление о едином полисе во главе с единым правителем, по сути, общим pater familias всех римлян (окончательно это представление оформилось только в эпоху домината к концу III в.). Теперь император выглядел главным посредником между миром богов и своими подданными, так что разница между sacra privata и sacra publica размывалась. Эта политика была направлена против христиан, но в перспективе она открывала для императора возможность провозгласить ту или иную религию государственной – и в свое время, уже в IV в., такой религией станет христианство. А пока что по всей империи начались масштабные гонения на христиан, и конец им положила только гибель Деция в 251 г., хотя подобные гонения возобновлялись и позже; самое известное и масштабное началось при Диоклетиане в 303 г., оно же оказалось последним.

Но в период, о котором мы говорим, и даже вплоть до Деция, существовало разделение на частную и публичную религиозную жизнь; частная определяется главой семейства и контролируется обществом и государством, допустимы разные формы религиозности – при условии, что они традиционны.

А христианство этому условию совершенно не удовлетворяло; подробный обзор причин дает в своей книге Хуртадо[237]. Христиан, как мы видим, считали «безбожниками» (греч. ἄθεος), и с точки зрения современников-язычников они действительно такими были, поскольку не почитали никаких древних богов. Поклонники Осириса и даже Митры совершенно не отказывали прежним культам в праве на существование, они лишь добавляли к ним новое божество, и даже если лично почитали только его, то, во всяком случае, не считали поклонение Юпитеру Капитолийскому чем-то предосудительным.

Практически все языческие культы в Средиземноморье того времени были устроены примерно одинаково: существовали святилища с изображениями богов, перед которыми особо назначенные и посвященные жрецы совершали жертвоприношения. Они могли быть достаточно разными, но самым действенным считалось принесение в жертву животного: его закалывали, часть туши сжигали на алтаре или жертвеннике, часть отдавали жрецам, часть шла на праздничный пир, а если из мяса что-то оставалось, его могли пустить в продажу (именно поэтому среди первых христиан были споры, можно ли покупать мясо на рынке – оно могло оказаться «идоложертвенным»).

Отдельно могли проводиться таинства или мистерии – закрытые собрания посвященных, на которых совершались некие ритуальные действия, произносились священные тексты и показывались особые предметы. Но эти мистерии никогда не были массовыми, в отличие от молитвенных собраний христиан.

Никакого культа с жертвоприношениями у христиан не существовало. Строго говоря, для обычного язычника христианство вообще не выглядело религией и уже потому было крайне подозрительно. Христиане, равно как и иудеи, не приносили жертвы языческим богам и вообще считали их всех несуществующими. По-видимому, именно за это и тех и других периодически обвиняли в «ненависти к человеческому роду»: они не просто сами не участвуют в общепризнанных культах, но и хулят наших богов и нашу религию! А ведь участие в государственном культе было, по сути, единственно необходимой демонстрацией лояльности римскому государству.

С иудеями возникала та же самая проблема, но, во-первых, иудаизм был древней религией, и согласно общему принципу невмешательства в религиозные дела римская власть вынуждена была принимать его таким, каков он есть. К тому же была еще свежа память о Маккавейской войне середины II в. до н. э., когда иудеи подняли восстание и добились независимости от державы Селевкидов как раз после того, как их стали принуждать к участию в языческих культах.

А во-вторых, возможны были компромиссы. Ирод Великий не только перестроил и украсил Храм в Иерусалиме, но и построил в портовой Кесарии совсем другой храм, языческий, посвященный богине Роме (персонифицированному божеству города Рима и всей римской государственности) и императору Августу – еще при жизни Августа. Тут, разумеется, можно сказать, что Ирод был достаточно сомнительным иудеем и беспринципным политиканом, но надо признать, что сам Август отнесся к его усилиям с полным пониманием и в декрете от 8 г. до н. э. даровал иудеям как давним и верным союзникам Рима полную свободу сохранять отеческие обычаи, что, в частности, подразумевало отказ от участия в языческих культах. Впоследствии эти права были подтверждены императором Клавдием.

Павел совершенно спокойно мог писать: «Если кого-то и называют богами на небе или на земле (а ведь немало таких богов и таких господ!), для нас Един Бог-Отец» (1 Кор. 8:5–6), потому что для римских властей он был иудеем, а иудеям дозволялось не считать императора богом.

В свою очередь, в иерусалимском Храме совершались жертвоприношения за императора как за человека. Вот как сообщает об этом Иосиф Флавий: «…иные почести, кроме божеских, он (Моисей) не запретил воздавать людям достойным, как мы и поступаем по отношению к императорам и римскому народу. Ибо мы постоянно совершаем за них жертвоприношения, и вовсе немаловажно, что они устраиваются у нас ежедневно на общественный счет всех евреев. Ни в каких других случаях, даже за наших детей, мы не совершаем жертвоприношений на общественный счет, но только императорам мы воздаем эту исключительную почесть, которой не удостаиваем ни единого из людей»[238].

Однако это прекратилось в 66 г., и вот как это описывает тот же Флавий: «В то же время Элеазар, сын первосвященника Анания, – чрезвычайно смелый юноша, занимавший тогда начальнический пост, – предложил тем, которые заведовали порядком богослужения, не принимать больше никаких даров и жертв от не-иудеев. Это распоряжение и было собственно началом войны с римлянами, потому что в нем заключалось отвержение жертвы за императора и римлян. Как ни упрашивали первосвященник и знатнейшие особы не отменять обычного жертвоприношения за верховную власть, они все-таки не уступали, полагаясь отчасти на свою многочисленность (их сторону держали наиболее сильные из недовольной партии), отчасти же и преимущественно – на Элеазара, предводителя храмовой стражи»[239]. Собственно, это и можно было считать актом объявления войны Риму. Война, как известно, шла несколько лет, была тяжелой и закончилась поражением иудеев, что привело к смене отношения к ним римской власти.

Христиане постоянно напоминали римской власти, что они молятся за нее. Но жертв, как было до 66 г., они больше не приносили ни ей, ни за нее, а это уже выглядело недопустимой вольностью.

Отдельно стоит упомянуть роль философии в греко-римском обществе. Да, традиционные культы были достаточно архаичными и простыми, но от них никто и не ждал ответа на глобальные вопросы о мироустройстве и смысле жизни или разбора сложных этических проблем. Задачи культа были простыми: обеспечить благосклонность высших сил в обмен на ритуалы, главным образом жертвоприношения. А ответов о смысле жизни ожидали скорее от различных философских школ, которые к I в. уже давно сложились во всем многообразии; в Деян. 17:18 упомянуты беседы, которые Павел вел в Афинах со стоиками и эпикурейцами, впрочем, без особого миссионерского успеха. Но в дальней перспективе диалог христианской проповеди и греческой философии (прежде всего платонической школы) оказался крайне интересным и продуктивным. Можно сказать, что классическое никейское богословие, из которого выросли практически все современные христианские традиции, стало своего рода синтезом библейского откровения и христианских традиций с неоплатонической философией, но этот процесс уже далеко выходит за рамки нашей книги.

Далее уместно будет рассмотреть вопрос, как сами христиане относились к империи. Всем очевидно, что наиболее критично к империи относится Книга Откровения, особенно глава 17, где Рим изображен в виде вавилонской блудницы, хотя и не назван напрямую. Однако при этом война с Римом-Вавилоном перенесена в эсхатологическое будущее, и ни из чего не следует, что христиане должны вести ее здесь и сейчас.

На другом конце полюса – две книги Луки (Евангелие и Деяния). Пол Уаласкей предложил рассматривать их не только как апологию церкви перед империей, но и как апологию империи перед церковью, причем повествование идет с самого начала – с рассказа о Рождестве[240].

Здесь стоит вспомнить четвертую эклогу Вергилия, написанную в 40 г. до н. э. в связи с заключением мира между Октавианом и Антонием и завершением очередного этапа гражданской войны; эклога быстро стала классическим текстом, с ней был, скорее всего, знаком и Лука. Она описывает скорое наступление Золотого века, связанное с рождением некоего мальчика (комментаторы Вергилия до сих пор спорят, кто именно имеется в виду):

Традиционный христианский взгляд состоит в том, что Вергилий предсказал рождение младенца Христа (в результате Вергилий как пророк вместе с некоторыми другими античными мудрецами и поэтами изображен на фреске в Благовещенском соборе Московского Кремля, и не только там). Но вполне возможно и другое объяснение: Лука сознательно выстраивает свое повествование о рождении Иисуса так, чтобы уподобить его картине, изображенной Вергилием. Не случайно Лука, в отличие от Матфея с его трагическим повествованием об Ироде и младенцах, описывает скорее гармонию неба и земли. Впрочем, можно также предположить, что оба автора, Вергилий и Лука, опирались на общий архетип: чудесное рождение младенца открывает новую эру.

В любом случае в самом начале рассказа о Рождестве Лука сообщает: «В те дни вышло повеление Цезаря Августа о переписи по всему кругу земель. Это была первая перепись, Сирией в то время управлял Квириний» (2:1–2). Так он привязывает повествование к месту и времени, как добросовестный историк, что, впрочем, только добавляет головной боли историкам современным. Дело в том, что Публий Сульпиций Квириний был римским наместником провинции Сирия, к которой была добавлена территория Иудеи, в 6–12 гг. н. э. В частности, в 6 г. он занимался переписью населения, чтобы упорядочить налогообложение (при Октавиане Августе это было обычной практикой). Однако эти даты не совпадают с тем, что рассказывает Матфей о рождении Иисуса при царе Ироде Великом, который умер в 4 г. до н. э. Вероятно, Лука допускает здесь неточность, хотя есть и альтернативные объяснения: возможно, Квириний был правителем Сирии дважды и проводил перепись еще раньше, – но это всего лишь гипотеза.

Как бы то ни было, Лука вписывает историю Рождества в Pax Romana, «римский мир», установившийся с правлением Октавиана (лат. слово pax означает отсутствие войны, англ. peace, а не вселенную, англ. world). Это, по сути, заявка на будущую гармонизацию отношений церкви и империи.

Еще более внятно эта программа звучит во второй книге Луки – в Деяниях. В частности, в 16:37, 22:25–28 и 23:27 Павел торжественно заявляет, что он – римский гражданин, а в 25:11 настаивает на своем праве требовать суда у императора. Во всех случаях римские власти оказываются более благожелательно настроенными к Павлу, чем соплеменники-иудеи, а в 23:12–33 подробно рассказано, как центурион Клавдий Лисий спас его от нападения иудейских заговорщиков.

Кстати, само имя Павла – римское; лат. paulus означает «малый». Лука до обращения называет его еврейским именем Савл (т. е. Саул), а Павлом начинает называть с 13:9, причем никак этого не объясняет. Таким образом, это имя возникает только после рассказа о проповеди Савла-Павла римскому наместнику с личным именем Павел (и родовым именем Сергий). Может быть, Савл избрал это римское имя в память о первом миссионерском успехе, а может быть, наместник принял его под свое покровительство и с тех пор Савл стал носить его имя.

Собственно, Лука ясно намекает, что главным союзником и покровителем церкви должна стать империя, а перед церковью, в свою очередь, стоит задача обратить империю в христианство; история с двумя Павлами – апостолом и наместником – служит своего рода образцом на будущее. Заканчивая Книгу Деяний почти в тот самый момент, когда Павел прибывает в Рим, Лука намекает, что в Риме Павел будет решать именно эту задачу.

Все это станет понятнее, если вспомнить о «ценностной революции», про которую мы говорили в разделе 1.3: христианство ставило целью не захват власти и передел собственности, а внутреннюю переоценку ценностей. Неудивительно, что при этом в христианских общинах радикально пересматривались общепризнанные социальные роли и практики. Павел, например, упрекает коринфян: «когда вы собираетесь за одним столом, никакая это не Господня трапеза: каждый из вас принимается за собственную еду, и вот один остается голодным, а другой пьянствует. Разве нет у вас своих домов, где можно есть и пить вволю? Что же вы позорите Божью церковь презрительным отношением к беднякам?» (1 Кор. 11:20–22). Нам упрек Павла представляется вполне справедливым, но людям того времени его призыв казался революционным, особенно если учесть, что среди христиан были не только богатые и бедные, но даже рабы. Нормальная практика того времени описана в притче из Евангелия от Луки: «Если у кого-то из вас есть раб, который пашет землю или пасет скот, скажете ли вы ему, когда он вернется домой: "Скорее садись ужинать"? Нет, вы скажете так: "Приготовь ужин, подпояшься и прислуживай мне, пока я буду есть и пить, а потом сам поешь и попьешь"» (17:7–8).

И вот теперь этот рабовладелец должен не только усадить раба за свой стол и поделиться с ним самыми лакомыми кусочками, но, возможно, даже прислуживать ему (в Лк. 12:37 описан как раз такой сценарий)! Правда, подобное было возможно и в римском обществе – во время празднования сатурналий рабы и господа менялись местами, – но именно как карнавальное разовое действо, а не как постоянный общий принцип.

О христианских «трапезах любви» ходили самые нелепые слухи: якобы на них едят человеческое мясо (возможно, так было воспринято евхаристическое вкушение «тела и крови Христа») и устраивают разнузданные оргии. Конечно, такие подозрения часто возникают по поводу любых закрытых собраний, но можно предположить, что отказ от привычных социальных ролей вызывал желание заподозрить христиан в нарушении вообще всех норм поведения.

Наконец, христиане были крайне настойчивыми, если не сказать агрессивными, миссионерами. Естественно, представители любого религиозного или философского течения пропагандируют свои взгляды, и те же иудеи явно старались расположить к себе соседей-язычников, особенно тех, кто пользовался влиянием (и об этом мы поговорим в следующем разделе), но все же полноценно принять иудаизм и полностью порвать со своим прежним языческим окружением явно решались немногие, да от них это и не ожидалось. В то же время число христиан росло взрывообразно: по свидетельству Плиния, как мы видели, из-за распространения христианства в Вифинии на мясо жертвенных животных «едва находился покупатель», а это уже удар не только по духовности, но и по экономике. Не случайно в Книге Деяний приведены опасения Деметрия, изготавливавшего серебряные изображения храма Артемиды в Эфесе: «Он говорит, что рукотворные боги – не боги! Так ведь будет опозорена не только наша работа, но и храм великой богини Артемиды уже ничего не будет значить, она лишится своего величия» (19:26–27; обратим внимание, что собственный бизнес он поставил на первое место, а величие богини – на второе). Деметрий смотрел в корень.

Но дело не только в прибыли. Христиане активно пропагандировали свое мировоззрение, основанное на совершенно других ценностях и считавшее обязательными совершенно иные нормы поведения. Пожалуй, лучше всех это выразил автор анонимного «Послания Диогнету», написанного около 200 г., уже после рассматриваемого периода, которое мы уже цитировали в самом начале книги:

Христиане, населяя города эллинские и варварские, кому как довелось, и следуя обычаям соотечественников в одежде, пище и остальном быту, показывают при этом удивительное и, по общему мнению, необъяснимое устроение своей внутренней жизни:

– живут на родине, но как иноземцы;

– участвуют во всем, как граждане, и все терпят, как пришельцы;

– всякая чужбина им – родина и всякая родина – чужбина;

– женятся, как и все, и детей рождают, но родив, не бросают;

– трапезу устраивают общую, но не всеобщую;

– плотью обладают, но не по плоти живут;

– на земле обитают, но отечество их на небе;

– подчиняются установленным законам и собственной жизнью превосходят законы[242].

Может быть, он описывает свой идеал, но идеал был именно таким и выглядел подозрительно. Разберем отдельно только несколько положений этого текста. Христиане не обладают никакими отличительными признаками, они подозрительно смешиваются с толпой, но при этом свою родину считают чужбиной, а своим отечеством – небо. Какая власть согласиться терпеть подобное? К тому же христиане, как сообщает автор, отказывались от распространенной практики того времени – оставлять ненужного новорожденного в каком-нибудь месте, где его сможет подобрать любой желающий (как правило, чтобы вырастить рабом)[243]. Это ясная заявка на признание ценности любой человеческой жизни, что уже несовместимо с самими основами римского общества и государства.

Однако христиане вступали в тесные и не всегда дружеские отношения не только с эллинами (язычниками и подданными Римской империи), но и с иудеями, и об этом мы поговорим дальше.