«Придумай и приходи». Означает ли это, что если я ничего не придумаю, то могу просто не приходить?

Я уже час хожу по своей комнате взад-вперёд, пытаясь понять, что всё это было. Поначалу я испытала просто нереальное облегчение, но, стоило мне немного задуматься об этой ситуации, как меня охватила тревога. Константин выглядел вроде бы как обычно: немного бледен, под глазами залегли тени, хмурое выражение лица. Но вот его реакция. С ним всё в порядке? Почему он так спокоен?

Нет, значит, бродить по городу без перчаток нельзя, а по дому в мужской одежде можно? Я хорошо помню, как он был грозен в тот день, когда я оказалась в этом теле. И сейчас не узнаю Константина Дмитриевича.

Он смирился? Это затишье перед бурей? Или решил, что я его галлюцинация?

Любой из вариантов мне не нравится. Как бы я ни сердилась и не злилась я на мужа, которого я не выбирала, но нам нужно наладить контакт. Хотя я совершенно его не понимаю…

Так ничего и не решив, я просто ложусь спать.

Утром, когда приходит Меланья, я уже умылась и начала одеваться. Служанка охает, увидев меня, и чуть ли не плачет от облегчения.

— Барыня, я вас ночью караулить хотела, но не знала, как тайком уйти. Заметили бы, вопросы задавать бы начали: нечего мне ночью по барским коридорам-то ходить.

— Всё хорошо, Меланья, не волнуйся.

— Дак как же не волноваться-то? Про вас Елена Петровна один раз только изволила спрашивать, я, как уговорено было, ответила. А ещё отчего-то Сергей Дмитриевич тоже вас спрашивал, — продолжает тараторить Меланья, отработанным движением помогая мне с корсетом.

Нехорошо это. Сергей мог что-то заподозрить и догадаться, куда картина пропала.

— Я уж думала, всё, поймали вас, скандаль сейчас будет, — продолжает Меланья.

— Спасибо, что не выдала.

Я даю ей несколько монет, чтобы отблагодарить. Без Меланьи мне было бы здесь совсем тяжко. Она пытается отказаться от денег, но я настаиваю. Подробностей ей не рассказываю, только то, что всё прошло хорошо и я нашла, где спрятать картину.

Посмотрев на себя в зеркало, делаю вдох и выдох. Теперь надо собраться перед встречей с Константином за завтраком. Я придумала оправдание, но оно звучит слабо.

Прихожу вовремя, помня, что нельзя давать поводов свекрови для возмущений. Но за столом моего мужа нет, его место пустует. Елена Петровна сдержанно здоровается и отворачивается, а Сергей только кивает, едва взглянув.

Выглядит деверь не очень. Схватился за голову, лицо припухло, а тяжкий вздох, который он выдаёт, звучит, будто воплощение вселенской скорби.

— Что случилось, mon chéri? — заботливо спрашивает Елена Петровна. — Ты со вчерашнего вечера сам не свой.

— Я, маменька, в полицейскую управу сейчас писать буду. У меня украли ценную вещь.

— Как? Кто? — ахает Елена Петровна.

Я делаю круглые глаза, неподдельно изображая удивление. Удивила меня, правда, не сама кража, а то, что Сергей готов привлечь полицию. Но они будут искать мальчишку и не найдут. Надо будет предупредить Варвару Федоровну, что картину кроме заказчика никому нельзя показывать.

Впрочем, пока Сергей в полицию не пошёл, и не факт, что дойдёт.

— Ежели бы я знал, кто, я бы сам ему космы все повыдергал и в управу бы притащил. Пришиб бы. Так не знаю ведь! Маменька, ты хоть думай иногда, что спрашиваешь.

— Боже мой, и это в то время, когда Костя требует отчёта за каждую копейку, — причитает Елена Свекровь. — Что пропало? Перстень? Бумажник?

— Хуже — мою работу! — восклицает Сергей, подняв глаза к потолку и разводя руками. — Лучшую! Её уже Павел Геннадьевич посмотрел и похвалил! Только за технику, правда, но похвалил!

Сжимаю пальцы, держащие вилку. Это плохо, что картину уже видели и считают работой Сергея. Продать я её не смогу. С другой стороны, и Сергею она не досталась, так что ничего страшного. Впредь буду осторожнее.

— Почему только за технику? — придя в себя, возмущается Елена Петровна.

— Сказал, ежели бы ты сатира нарисовал вот так же, а не ряженого, то не стыдно было бы людям показывать. А так… Мол, зачем писать то, что мы и так каждый день видим? Искусство, оно должно быть возвышенное… Тьфу. И скучное.

— Тогда и Бог с этой картиной, — делает вывод Елена Петровна.

— Маменька, как можешь? Ты ведь всегда меня поддерживала!

— Я и сейчас поддержу. Но прислушайся к преподавателю. Павел Геннадьевич — профессор, академию заканчивал.

— Да не спорю я с ним, но! Надоели уже эти сатиры, в печёнках сидят. Впрочем, сатиры с нимфами — ещё ладно, там хоть красиво, но остальные сюжеты все одни и те же!

— Возможно, есть золотая середина, — осторожно отвечает Елена Петровна. — А картину твою наверняка найдут.

— Искали её уже, не нашли. Вместе с ней и мальчишка пропал, который помогать пришёл.

— Совсем народ обнаглел. Не по-божески это. Ещё и в седмицу. В храм искусства вор проник!

Чувствую себя Васькой, который слушает, да ест. Очень интересный разговор, даже вмешиваться не хочется. Я только бросаю на Сергея укоризненный, полный возмущения взгляд, когда он проговаривается о том, что было нарисовано в его работе, а деверь с этих пор старается на меня не смотреть.

В конце завтрака предупреждаю, что намерена сегодня поехать и навестить отца, и Елена Петровна кивает, не возражая мне. Сергей заканчивает (в итоге съев всё) и громко просит принести ему бумагу и всё для письма. Свекровь принимается его отговаривать.

Благодаря этому мне удаётся незаметно вынести картины и уйти незамеченной. Меланья беспокоится, но я настаиваю на том, чтобы поехать одна.

Сани мягко трогаются с места. Я откидываюсь на сиденье, закутываясь в шаль, и смотрю на проплывающий мимо город. Светлоярск сегодня тихий и спокойный. Масленица осталась позади, и город словно выдохнул после недельного гулянья. Где-то вдалеке слышен колокольный звон.

Я перебираю в голове слова, которые скажу отцу. Он уже видел эскизы, уже слышал мою историю про «художника, пожелавшего остаться неизвестным». Теперь нужно убедить его, что картины стоят того, чтобы вложить в них время и деньги. Весь оставшийся путь я думаю над этим.

Сани останавливаются у отцовского дома. Я оглядываю крыльцо, кошусь на сосульки, вспоминая тот день, когда оказалась в теле Насти. Сосульки мелкие, даже если упадут, больно не будет. Но воспоминание всё равно неприятное, поэтому проскользнуть ближе к двери я стараюсь побыстрее.

Берусь за кольцо и стучу.

Дверь открывает та же пожилая служанка. Увидев меня, она улыбается шире, чем в прошлый раз.

— Проходите, Анастасия Фёдоровна, голубушка, хозяин вас ждёт.

Отец встречает меня в гостиной. Он сидит в кресле у камина, с газетой в руках, и при моём появлении откладывает её в сторону.

— Настасья, — говорит он, и в его голосе слышится одобрение. — Проходи, садись. Показывай, что принесла.

Я разворачиваю ткань и выкладываю картины на стол. «Дети с блином», «Повар у печи», «Цыган с медведем». Отец встаёт, подходит ближе, склоняется над ними, чтобы разглядеть получше.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Я в этом не разбираюсь, но вижу: живые они. Настоящие.

Я выдыхаю с облегчением.

— Я говорила, папенька. Это хорошие работы. И художник талантлив.

— А что за художник? — отец поднимает на меня глаза. — Ты так и не сказала его имя.

Вот и подобрались к щекотливой теме. Я подписала работы инициалами «А.Г.». Но нужно, чтобы всё равно никто не догадался.

— Алексей, а фамилию он просил пока не называть, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Дворянин, учился в Италии, но вернулся из-за семейных обстоятельств. Живёт скромно, не ищет славы. Но его работы... они могут быть интересны в столице. Сейчас там модно всё народное. Это замечают, папенька. И если ваш знакомый купец возьмётся их продвигать...

Фёдор Степанович кивает, задумчиво потирая подбородок. Потом встаёт и подходит к комоду, где лежит какая-то папка.

— Как я и говорил, Никитой Яковлевичем, и он согласился взглянуть на работы. Он в этом разбирается получше моего, в лучшие дома Петербурга вхож. Но обещать я тебе ничего не могу, дочка.

Сердце замирает.

— Он здесь?

— Нет, — отец качает головой. — Завтра заедет. Я хотел сначала сам посмотреть, что ты привезла. Ну что ж... — он снова смотрит на картины. — Мне кажется, дело того стоит. Риск не такой уж и большой, а ежели твой Алексей снискает славы, то и мы в обиде не останемся. Считай, благодетелями для него станем.

Я прикусываю губу, пытаясь не выдать облегчения. Но внутри всё дрожит от радости. Шанс есть.

— Не забудет нас твой художник, ежели прославится? — вроде бы в шутку спрашивает Шубин.

Ох, я-то точно не забуду. Права, как летела с крыльца я тоже помню, но если отец Насти действительно поможет, прибылью я поделюсь. Да он и сам своё возьмёт…

— Не забудет, он произвёл впечатление благородного и обязательного человека, — уверенно говорю я. — Алексей пережил трагедию и переосмыслил жизнь. Начал её заново. Дал обет, что на своих полотнах будет писать только правду, жизнь, как она есть. И имя раскроет, когда… впрочем, это тоже тайна.

Шубин хмыкает.

— Тайна — это хорошо. Чем таинственнее, тем лучше. Картины эти… правда и жизнь тоже хорошо, конечно, но вот во дворце, например, для красоты, такое не повесишь. Где-нибудь на даче, особенно эту, с блинами… — он задумывается. — В общем, будем смотреть. С Никитой Яковлевичем я сам поговорю. Постараюсь убедить.

— Хорошо, папенька. Я запомню.

Мы ещё некоторое время обсуждаем детали: цену, которую стоит запросить, способ передачи денег, возможные сроки продажи. Я оставляю картины здесь, взяв честное слово с Шубина, что он сделает всё возможное, чтобы помочь. Хотелось бы ещё начать разговор о том, что нехорошо в таком возрасте гоняться за молодой дворянкой, словно… Впрочем, решаю, что не время. Шубин выглядит более уставшим, чем раньше, уголки губ и глаз опущены. Может быть, сам поймёт?

Накидываю шаль, прощаюсь с отцом и выхожу на крыльцо.

Снег пошёл. Мягкие хлопья падают на лицо, тают на щеках. Воздух кажется чистым и холодным, и я делаю глубокий вдох, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Надежда.

И даже предстоящий и неизбежный разговор с Константином уже не кажется таким страшным. Может быть, он вообще забудет, что хотел от меня объяснений?

Нет, кого я обманываю? Он ничего не забывает и всё подмечает. Расслабляться рано, он просто отложил разборки с женой до лучших времён. Моё хорошее настроение мигом улетучивается.

Вздыхаю и подхожу к саням. Извозчик приподнимает шапку, когда я забираюсь внутрь.

— Домой, сударыня?

— Да, — киваю я, закутываясь в шаль. — Домой.

Сани мягко трогаются с места. Я смотрю на проплывающий мимо город и думаю о своём. Вот так, шаг за шагом, возможно, я и найду опору под ногами. Следующее, что мне нужно сделать: продумать, как перерисовать карты, купить всё для этого. И здесь уже никто не сможет вмешаться, украсть мою работу или обесценить её. Всё будет зависеть только от меня.

Вдруг мы замедляемся, а потом и вовсе останавливаемся. Извозчик натягивает вожжи, что-то недовольно бормочет, а я поднимаю голову, пытаясь понять, что произошло.

На дороге, прямо перед лошадьми, стоит человек. Низкий, сутулый, в потёртом тулупе и высокой шапке. Я узнаю его сразу. Григорий!

Сердце пропускает удар. В горле пересыхает. Я вцепляюсь пальцами в борт саней, стараясь не подать виду, но внутри всё леденеет.

— Эй, ты чего?! — кричит извозчик. — С ума сошёл? Под лошадей лезешь!

— Простите, отец, простите, — Григорий говорит громко, нарочито подобострастно, низко кланяясь. — Не удержался, нога поскользнулась. Мне велели посланьице-с барыне передать.

— Какое такое посланьице? — продолжает ругаться возница.

Григорий подходит к саням и протягивает мне сложенный вчетверо лист бумаги.

— Передать велели, сударыня, — говорит он так, чтобы слышал извозчик. — Лично в руки.

В глазах ни капли подобострастия, смотрит Григорий даже с неким превосходством и усмешкой. Но старательно сутулится, изображая почтение. Его выражение лица вижу только я.

Я беру бумагу, замечая, как пальцы подрагивают.

— Благодарю, — выдавливаю я.

Григорий отступает. Кланяется ещё раз и быстро исчезает в переулке, будто его и не было. Извозчик смотрит ему вслед, качает головой и щёлкает языком, трогая лошадей.

Сани набирают ход.

Я медленно разворачиваю бумагу, заранее зная, что ничего хорошего там не будет.

«Сегодня ночью, в полночь. Открой калитку со стороны сада. Жди меня. Если не сделаешь, завтра твой муж узнает всё».