Я ожидал, что губернаторский бал поможет мне решить хотя бы часть проблем.

Светский вечер, задушевные беседы в курительной, карточная партия с нужными людьми — всё это обычно позволяет развязать узлы, не прибегая к официальным запросам и канцелярской волоките, но вышло совсем иначе.

Каждый разговор добавлял лишь новые вопросы, а вот ответов не давал ни одного.

Всё началось с того незнакомца на заводе. Человек с долговыми обязательствами моего отца — обязательствами, о которых я ничего не знал. Я не подал виду, изучил бумаги и пообещал разобраться.

К моему неудовольствию, документ оказался подлинным. Самое неприятное с такими бумагами то, что до них может никому не быть дела двадцать лет, но как только бумага оказывается на свету, закрыть следовало ещё вчера.

Очевидно, что сегодня у меня такой суммы нет и быть не может. Завод ещё очень не скоро сможет не то что приносить прибыль, а хотя бы окупать расходы на собственное содержание. Сбережения мой братец благополучно промотал, приданное Анастасии давно ушло в дело, а брать займ на эту сумму… Ежели так, придётся закладывать дом, но я не хочу этого делать.

Нужно найти другой способ.

Уже на балу, переговорив с несколькими знакомыми из губернского правления, я понял: масштаб моих затруднений куда шире, чем одна-единственная долговая расписка двадцатилетней давности.

Оказывается, на моё имя — точнее, на имя прямого наследника Дмитрия Николаевича Градова — записано мануфактурное предприятие в соседней губернии. Я узнал об этом не из официального уведомления, а из случайно обронённой фразы вице-губернатора, который, кажется, сам не ожидал, что мне это в новинку. «Как же, ваша светлость, суконная мануфактура в Бельске? Вы, верно, готовитесь её восстанавливать, раз уж и жестяной завод приобрели?» Я тогда улыбнулся и перевёл разговор на другое, а сам запомнил каждое слово. Мануфактура. В Бельске. Суконная. О которой я слышу впервые.

Дальше — больше. Я попытался разузнать подробности у других гостей, но быстро понял, что местные дворяне либо слишком усердствовали в растрате губернаторских запасов спиртного, либо искренне не понимали разницы между мануфактурным производством и металлургическим. Один уверял меня, что мой отец «что-то там ковал», другой — что «жесть катали», третий — что вообще стекло варили. В какой-то момент я перестал уточнять и просто слушал. Голова пошла кругом, но одно становилось ясно: объём дел шире, чем я мог предполагать. И я пока даже не представляю, что именно мне досталось и в каком количестве.

Досталось ли вообще что-то, или это хмель плетёт небылицы чужими языками?

Пока я пытался связать одно с другим, подошёл Борис Степанович Ломов, владелец нескольких транспортных контор и старый знакомый отца. Он, видимо, услышал от кого-то, что я спрашиваю о делах отца, долго мялся, отводил глаза, а потом сообщил, что на одном из его складов лежит груз, который должен был получить Дмитрий Николаевич.

— Лежит давно, — говорит он, разводя руками. — Может, вам глянуть? Да заберите уж. Мне он, конечно, не мешает, но толку? Мне чужого не надобно.

Я приезжаю на склад, как только представляется возможность. Семён Михайлович, хозяин, или смотритель, кто их разберёт, встречает меня с таким подобострастием, что сразу становится ясно: ничего хорошего я тут не найду.

Не ошибся.

Склад находится на окраине Светлоярска — длинное приземистое здание с прохудившейся крышей и земляным полом. Внутри пахнет плесенью, старой древесиной и ещё чем-то кислым, и я не хочу знать, чем. Вдоль стен громоздятся ящики и тюки, но Семён Михайлович ведёт меня в дальний угол, где, по его словам, хранится «особый груз» для Градовых.

То, что я вижу, заставляет меня на мгновение прикрыть глаза и медленно досчитать до десяти — армейская привычка, помогающая не сорваться на крик там, где он бесполезен.

Штабель досок, накрытых истлевшим полотном. Когда-то они, должно быть, были сухими, ровными, пригодными для строительства или столярных работ, я же не знаю точно, для чего именно отец их заказал, а сейчас представляют собой груду гнилья.

Древесина потемнела, пошла трещинами, местами рассыпалась в труху от одного прикосновения. Я провожу ладонью по ближайшей доске, и на пальцах остаётся влажная коричневая пыль.

Сгнили. Все до единой.

— Как это произошло? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Семён Михайлович суетится.

— Дык, ваша светлость, кто ж знал-то? Лежали себе и лежали. Может, крыша потекла, может, снизу сырость пошла... Зима, оттепель, опять мороз — сами понимаете, перепады...

Я не понимаю. Доски, уложенные под крышей, не гниют за несколько лет до состояния трухи. Разве что их не переместили сюда специально, чтобы сдать мне негодный товар вместо качественного. Или же их не залили чем-то во время транспортировки. Сейчас уже не выяснить.

Рядом со штабелем досок стоят ящики поменьше. Я открываю ближайший и вижу металлические детали — какие-то шестерни, втулки, крепёжные пластины. Стоило бы порадоваться, здесь может быть что-то пригодное для завода, но всё покрыто такой лютой ржавчиной, что я сильно сомневаюсь, что из этого металла можно выбрать что-то ценное. Большая часть деталей спеклась в единую массу, которую даже не достать без лома.

Попробую показать мужикам, конечно, но почти наверняка восстановить не выйдет. Использовать — тем более.

Я закрываю ящик и поворачиваюсь к Семёну Михайловичу. Тот отступает на шаг, видимо, прочитав что-то в моём лице.

— Груз испорчен, — объявляю очевидное я. — Но, полагаю, вы и так это знали?

— Ваша светлость, я ж слежу за складом, чтоб не таскали. А что тут с товаром делается мне неведомо! — он всплескивает руками. — Положили, сказали — до востребования. Лежит и лежит. Я думал, батюшка ваш придёт, да сами знаете как было...

— И вы решили, что порча товара на вашем складе — не ваша забота?

— Ну так... Я ж не виноват, что ваш батюшка не забрал вовремя! Сами понимаете, хранение — дело такое. Может, разойдёмся миром? Я вам груз отгружу, вы мне расписку, что претензий не имеете, и дело с концом...

Я наклоняю голову к плечу и смотрю на него молча. Семён Михайлович осёкся и тоже замолкает.

— Груз испорчен, — повторяю я тем же тоном. — Это произошло на вашем складе, пока вы отвечали за его сохранность. Вы не уведомили ни меня, ни моего отца о том, что товар портится, и не предприняли никаких мер. Единственный вариант, в котором мы расходимся без претензий — вы выплатите возмещение за порчу груза.

— Но, ваша светлость!..

— Сумма будет рассчитана поз стоимости аналогичного товара на сегодняшний день. Я пришлю человека для оценки. Искренне надеюсь, что вы не будете чинить препятствий.

Он пытается спорить — я ожидаю этого. Купцы всегда спорят, даже когда очевидно неправы, но я не позволяю ему продавить меня. В итоге он соглашается, хотя и с крайне недовольным видом.

Сумма компенсации, которую я прикидываю в уме, смехотворна. Она не покрывает и десятой доли моих нынешних расходов, но это вопрос принципа: я не позволю наживаться на себе и на имени отца.

С тем я и уезжаю — злой и уставший, а главный вопрос остаётся открытым: чем именно занимается отец? Зачем ему эти доски, эти шестерни, мануфактура в Бельске?

По-хорошему, следовало бы написать официальный запрос в столицу. Истребовать полный пакет документов на всё имущество Дмитрия Николаевича Градова: акты купли-продажи, регистрационные записи, налоговые ведомости, судебные решения, если таковые есть. По закону я как прямой наследник имею право получить эти сведения, но процесс не скорый.

Сначала нужно подать прошение в губернское правление. Дождаться, пока его переправят в соответствующий департамент в Петербурге.

Затем ждать, пока чиновники соблаговолят поднять архивы. Потом ответ пройдёт обратную цепочку, на это могут уйти месяцы, если не годы.

И, как выясняется, такая поспешность может быть и опасной.

На балу я успел познакомиться с человеком, который может помочь с составлением запроса, Аркадием Ильичом Звонарёвым, стряпчим с двадцатилетним стажем, который ведёт дела многих дворянских семейств в губернии. Он принимает меня в своём кабинете сразу после поездки на склад. Кабинет маленький, заставленный шкафами с папками, пропахшем табаком и старыми бумагами. Выслушивает, кивает, жуёт губами.

— Константин Дмитриевич, — говорит он, когда я заканчиваю и показываю ему имеющиеся у меня бумаги, — я вас понял. Но позвольте дать совет: придержите коней.

— Что вы имеете в виду?

— Вы хотите поднять все документы разом. Это понятно, по-хозяйски, но подумайте: ваш отец умирает скоропостижно. Дела свои в порядок привести не успевает, а дела эти, как я начинаю догадываться из ваших слов, обширные.

— Ближе к делу, пожалуйста.

Он вздыхает и откидывается на спинку стула.

— Я знаю, о чём говорю, ваша светлость. Видел я такие случаи. Начинает наследник копаться в бумагах покойного родителя — и находит такое, чего лучше бы не находил. Контракты, расписки, обязательства. Бывает, и хуже. Связи с людьми, которые сейчас не в чести. Участие в предприятиях, которые сейчас под запретом. Долги, о которых забыли, но которые не простили. Вы понимаете, о чём я?

Увы, понимаю. И от этого понимания во рту появляется неприятный привкус.

— Если вы начнёте копать сейчас, поднимать официальные бумаги, писать запросы, — продолжает Звонарёв, — то мало ли что вы отроете? А если там не всё чисто? А если незаконные связи? Вы как прямой наследник отвечаете за всё. Вас могут привлечь к ответу и не посмотрят ведь, что вы светлейший князь, что служили, что награды имеете. Закон един для всех. В худшем случае — расстрел или каторга. В лучшем — конфискация имущества и позор.

Я молчу. Перед глазами стоит лицо отца, каким я его помню: прямая спина, твёрдый взгляд, руки, никогда не дрожавшие, когда он подписывает бумаги. Я всегда считал его образцом честности. Всегда равнялся на него. Всегда думал, что он делает всё правильно.

И теперь выясняется, что я знаю о нём примерно ни черта.

— Что вы предлагаете? — спрашиваю я.

— Ехать на место, Константин Дмитриевич, — Звонарёв наклоняется вперёд и понижает голос. — Ехать в Бельск, осмотреть мануфактуру лично. Поговорить с управляющим, если он ещё там. С соседями. С местными чиновниками. Но тихо. Без официальных запросов и бумаг. Если что-то всплывёт, желательнее решать на месте. Если там противозаконие — попытаться замять, пока не поздно. Если долги — понять, какие и кому. Если связи — оценить, насколько они опасны сейчас. И только потом, когда вы будете знать всё, — только потом поднимать документы. Или не поднимать. Зависит от того, что вы найдёте.

Я смотрю на него и молчу. Голова гудит. Весь мой жизненный опыт, военная выучка говорят: действуй по уставу, закону и правилам. Привык, что правила защищают, что закон — это опора, а честному человеку нечего бояться.

Теперь выходит, что закон может меня погубить. И я даже не могу воспользоваться им, чтобы защитить себя.

— Благодарю. Я подумаю.

— Думайте, ваша светлость, — Звонарёв встаёт вслед за мной. — Только позвольте ещё один совет: не тяните. Такие дела сами себя не решают.

Я покидаю его кабинет в состоянии, близком по ощущениям к контузии. Мысли путаются, накатывают и отступают, как волны.

Отец, мануфактура, долги, тайны…

Всё, во что я верю, качается под ногами, как палуба корабля в шторм.

Я привык делать всё правильно. Всегда. Даже в самые трудные времена, когда мы с Сергеем остаёмся вдвоём против долгов и проблем, я держусь за закон, как за единственную надёжную опору. И теперь эта опора грозит обернуться против меня.

Нужно возвращаться домой. Перекопать все документы отца, которые хранятся в кабинете. Понять, что он скрывает или что скрывают от него. И надеяться, что я найду больше ответов, чем новых вопросов.

Дом встречает меня тишиной. Слуги уже разошлись, свечи в коридоре погашены, только на первом этаже тускло горит одинокая лампа. Я поднимаюсь на второй этаж, намереваясь сразу пройти в кабинет, и замираю на полушаге.

В коридоре, прямо передо мной, стоит какой-то мальчишка. Худой, невысокий, в простой мужицкой одежде: холщовые штаны, подвязанные верёвкой, грубая рубаха, жилет, старая куртка с чужого плеча. На голове — картуз, низко надвинутый на лоб. Лицо бледное, испуганное. И знакомое.

Я моргаю. Мальчишка не исчезает. Более того, я узнаю в нём Настю.

— У тебя есть объяснение этому? — спрашиваю я, не тратя время на приветствия.

— Нет, — отвечает она.

Смотрю на неё внимательнее. Нет, мне не кажется, она и правда нацепила на себя мужской костюм. Из под картуза выбивается пара светлых кудряшек, щёки перепачканы, а глаза лихорадочно блестят.

Я что-то пропустил? У нас в доме уже закончилась женская одежда? Какого чёрта происходит? В голове проносится несколько возможных объяснений — от абсурдных до откровенно безумных. Все они требуют от меня эмоций, которых сейчас нет.

Голова болит. Виски сдавило, перед глазами всё ещё стоят сгнившие доски и ржавые шестерёнки. И на фоне всего этого моя жена, разгуливающая по дому в мужской одежде, — забота настолько мелкая, что я даже не могу заставить себя разозлиться.

— Придумай и приходи, — говорю я. — Я буду у себя в кабинете.

И прохожу мимо.

Кабинет встречает меня запахом старого дерева и табака. Я опускаюсь в кресло, зажигаю лампу и несколько минут просто сижу, глядя на портрет отца над камином. Светлые волосы. Твёрдый подбородок. Знакомая складка между бровей — та же, что я каждый день вижу в зеркале.

Что же ты наделал, отец?

Я не жду ответа. Вместо этого я выдвигаю верхний ящик стола и принимаюсь за работу.