До самого дома я еду не разбирая дороги и думаю обо всём разом.

Записка Григория лежит в кармане, и я чувствую её даже сквозь ткань. Она будто жжёт, напоминая о себе с каждым движением и вздохом.

Я должна рассказать Константину. Это правильное решение. Взрослое. Ответственное. Муж — это мой защитник и опора, он должен разбираться с проблемами, потому что он сильный, умный, решительный и так далее.

Так должна, наверно, думать примерная жена. Вот только я не примерная жена. А ещё у меня есть глаза.

Вчера в коридоре Константин прошёл мимо меня, переодетой в мужское платье, с перепачканным лицом и безумным взглядом, и даже не остановился не потому, что ему всё равно. Догадываюсь, что у него самого, кажется, земля горит под ногами.

Я видела его лицо: бледное, осунувшееся, с тёмными тенями под глазами, как у человека, который не спит уже которую ночь. Слышала его голос, лишённый привычной стали, которая пугала меня в первые дни.

Он не был похож на человека, который готов решать чужие проблемы. Константин выглядел так, словно тонет и пытается удержаться на плаву в одиночку, потому что не позволит никому даже прикоснуться к грузу, которой он тащит на плечах.

Вешать на него ещё и свои проблемы — это как бросить утопающему камень.

Нет. Я не могу рассказать ему о Григории. По крайней мере, не тогда, когда его покойный отец подкинул ему свинью, а свалившееся наследство оказалось минным полем, на котором можно подорваться в любой момент. Он пытается спасти завод, разобраться с мануфактурой и бог знает с чем ещё, о чём я даже не догадываюсь. С этим я не могу ему помочь. Но могу оставить его в неведении о своих проблемах.

Нужно придумать что-то… Должен быть какой-то выход.

Сани подпрыгивают на ухабе, и я хватаюсь за борт, чтобы не вылететь. Извозчик что-то кричит лошади. Город плывёт мимо — заснеженный, тихий, равнодушный к моим бедам. Смотрю на проплывающие мимо дома и пытаюсь рассуждать логически.

Что мы имеем?

Григорий — человек с магическими способностями и тёмными намерениями. Он может в любой момент пойти к Константину и рассказать, что его дражайшая супруга купила поддельный сертификат о магической силе. Что никакая она не одарённая, а значит, и брак их — фикция. Настя обманула его с самого начала, и все её «способности» — липа, купленная за деньги у мошенника.

Что сделает Константин, если узнает об этом?

Я честно пытаюсь представить его реакцию. Развод? Вполне вероятно. В этом времени развод — дело сложное, скандальное, позорное, но возможное. Особенно если выяснится, что брак был заключён на основании подложных документов. Меня вышвырнут из дома. Отец, скорее всего, тоже не примет обратно — он уже один раз показал, насколько сильна его обида, а перспектива заработать денег — так себе мотив принять меня.

Значит я останусь на улице. Без денег. И без защиты. С клеймом обманщицы и преступницы.

А если не развод? Если что-то хуже? Григорий упоминал каторгу. За подделку государственных документов — а сертификат о способностях, судя по всему, именно такой, — наказание может быть очень суровым. И Константин, при всей его сдержанности, вряд ли станет покрывать жену, которая его обманула.

Хотя...

Я вспоминаю его лицо там, в кабинете. Его голос, когда он говорил маменьке:

— Я могу быть чем угодно недоволен в ней, но это не даёт вам права так себя вести с ней.

Он защитил меня. Перед собственной матерью. Перед всем светом. Не потому, что любит, о любви речи не идёт. Я — его жена. Константин — человек чести, это для него что-то да значит.

Может, стоит рассказать самой? Если подать всё правильно, он может и не вышвырнет меня на улицу. Наши отношения в последние дни кажутся почти нормальными. Насколько они вообще могут быть нормальными в сравнении с моментом, когда он грозился меня… В общем, когда я его довела.

Вероятно, он просто... разозлится. Очень сильно. Но в итоге попытается решить проблему, как и всегда. Потому что он из тех людей, которые не бегут от ответственности. Но я не хочу проверять это на практике.

Григорий — мошенник. У него нет доказательств, кроме собственных слов и, возможно, каких-то записей. Я сильно сомневаюсь, что поддельные сертификаты фиксируются как-то строго. Если он раскроет схему появления поддельного сертификата, то должен будет лишиться прибыльного дела, разве нет?

Я, разумеется, буду всё отрицать и выставлю его мелким жуликом, который пытается очернить честную женщину... Вопрос в том, поверит ли мне Костя?

Будь я примерной женой, той Настей, которая смотрела на мужа влюблёнными глазами и ловила каждое его слово, я бы рискнула. Но примерной женой я не была.

Я скандалила с его матерью, сбегала из дома, спорила, дерзила, заявлялась в мужской одежде и тайком рисовала картины. Короче, вела себя так, как ни одна благородная дама себя вести не должна.

Так с чего бы ему верить мне, а не Григорию, который, при всех его недостатках, по крайней мере не попадался мужу на глаза в штанах, не имея на то объяснений?

Значит, план «отрицать всё и надеяться на лучшее» — не план.

Что ещё?

Можно сделать то, что хочет Григорий. Найти эти проклятые документы Дмитрия Николаевича, отдать ему, забыть обо всём.

Путь в никуда. Сегодня одна «ненужная бумажка», завтра — другая. Прежняя Настя, может, и поверила бы в то, что Григорий отстанет после первой же услуги. Она была молода, наивна и влюблена до безумия, но я знаю. Дашь слабину однажды, из тебя выпьют всё до капли.

Григорий будет приходить снова и снова. Требовать больше и больше. Я стану его марионеткой и шпионкой в доме Градовых, инструментом для достижения целей, большая часть которых явно будет незаконной. А это точно будет удар по репутации князя.

Нет уж, спасибо. Я лучше сдохну в канаве, чем позволю этому мерзавцу крутить мной как хочет.

И дело даже не в расчёте. Мне до одури, до зубного скрежета не нравится Григорий. Ворочается что-то в душе, какое-то древнее, звериное чутьё, которое говорит: этому человеку нельзя доверять и уступать. Я не знаю, что он сделает, если я выполню его требование, но уверена, что ничего хорошего. Ни для меня, ни для Градовых.

А когда чутьё говорит, что человеку нельзя верить, — нужно к нему прислушиваться.

Итак, вернёмся к нашим баранам. Что я могу сделать прямо сейчас?

Первое: выиграть время. Григорий назначил встречу на полночь. У меня есть несколько часов, чтобы придумать, как действовать. Если я не приду, он исполнит угрозу — но, может быть, не сразу.

Второе: нейтрализовать угрозу. Как можно остановить Григория? Идеальный вариант — чтобы его арестовали за что-то другое. Не за подделку сертификатов, за что-то совершенно постороннее. Кража, мошенничество, нападение — да за что угодно. Уверена, у этого человека шкафов на всех скелетов не хватает. Вот только у меня нет связей в местной полиции. Я не могу просто попросить кого-то «присмотреть» за Григорием. Или могу?

Эх, была бы я не художницей, а какой-нибудь писательницей, наверняка смогла бы завернуть всё так, чтобы связать и Григория, и мой вчерашний наряд, и кучу всего сверху в один красивый узор, который объяснил бы вообще всё. Увы, я так не умею.

И всё же в голове начинает вырисовываться смутный план. С чего начать? Пожалуй, с того, что у меня уже есть.

Когда сани останавливаются у дома Градовых, я уже знаю, что делать.

Поднимаюсь на крыльцо, вхожу в холл и почти сразу сталкиваюсь со свекровью.

Елена Петровна стоит у зеркала, поправляя причёску, и при моём появлении подозрительно щурится.

— Где ты была? — спрашивает она тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Отлично, она в дурном настроении. Мне это и надо, но сейчас не для того, чтобы соревноваться в длине языка. Это шанс, когда можно обратить её подозрительность себе на пользу.

— Ездила навестить отца, — отвечаю я, снимая шаль.

— Опять одна? — в голосе явно слышно провокацию на ссору.

— Со мной был извозчик, — я пожимаю плечами.

Елена Петровна поджимает губы, явно желая сказать что-то колкое, но я опережаю её.

— Елена Петровна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал озабоченно, — не могли бы вы приказать нашим мужикам быть повнимательнее в ближайшие дни?

— А что такое? — её глаза сужаются.

— Я сегодня видела у дома какого-то подозрительного типа. Он тёрся у ворот, осматривал окна. Вышла окликнуть его, а он и был таков! Боюсь, как бы вором не оказался.

Свекровь хмурится. Делаю паузу, а потом вскидываю брови, будто меня только что осенило, и добавляю:

— Вдруг это те же, кто у Сергея картину утащили?

Эффект превосходит ожидания. Елена Петровна вздрагивает, выпрямляется и хватается за сердце.

— А ведь и правда! Вычислили, где Серёженька живёт, и решили ещё добром поживиться! Ох, я же говорила ему, нечего хвастаться своими работами! Говорила: будут завидовать! Так и вышло!

Я согласно киваю.

— Я просто подумала, что стоит предупредить...

— Правильно подумала! — она уже не слушает меня и поворачивается к проходящему мимо слуге и начинает раздавать указания. — Степан! Позови Ивана, и Ефима, и... да, и кучера тоже. Пусть сегодня караулят по очереди. И чтоб фонари не гасили! Собак спустите, если что!

Чувствуя, что я здесь не нужна, тихо удаляюсь, оставляя свекровь наедине с её воинственными планами.

Честно говоря, я не думаю, что дворовые мужики смогут поймать Григория — он маг, в конце концов, и наверняка умеет заметать следы, но, может быть, он увидит, что дом защищён, и не сунется? Это даст мне возможность придумать план получше.

Я поднимаюсь в свою комнату, закрываю дверь и опускаюсь на край кровати. В голове шумит. План, который я придумала в санях, всё ещё кажется мне смутным и ненадёжным.

Я не собираюсь открывать калитку, а значит, бросаю Григорию вызов. Прямо заявляю, что не буду марионеткой.

Константину пока тоже ничего не расскажу, попробую разобраться своими силами, но для этого мне нужны союзники, так что вопрос обретения связей встаёт особенно остро.

Мне нужно то, чего у меня никогда не было: люди, которым я могу доверять, и которые могут помочь не из жалости, а потому что им это выгодно. Пара контактов уже вырисовывается: Варвара Лерхен, Катерина Вересаева, отец — возможно, но с оговорками. С ещё большими оговорками можно внести в список Сергея, если удастся держать его на коротком поводке.

Я ложусь на кровать и закрываю глаза. До полуночи ещё несколько часов. Нужно попытаться отдохнуть, хотя я знаю, что не усну. Не знаю, правильный ли путь я выбрала, но отступать уже некуда.

Я поворачиваюсь набок и кладу руку под голову, почему-то задумываясь о Константине. Он ведь прошёл войну. Было ли ему так же тяжело принимать решения и продумывать стратегию?

У меня вот голова уже разболелась.