Я сижу в небольшом кабинете при заводе. Если можно назвать так комнатушку с облезлыми стенами, поддувающим окном, затянутым ледяными узорами, и письменным столом, который скрипит от любого прикосновения. Передо мной стопка бумаг: реестры, счета, накладные.

Завод гудит. Точнее, должен гудеть, но вместо ровного рабочего шума я слышу лишь редкие удары молота в кузнечном цеху и вялое шарканье ног. Сегодня здесь тише, чем должно быть.

Масленица.

Половина рабочих просто не вышла. Кто-то празднует с семьёй, кто-то заливает в себя всё, что горит, а кто-то лежит пластом после вчерашнего. Я знал, что покупаю завод с дурной славой и расхлябанной дисциплиной, но одно дело — знать, а другое — видеть своими глазами.

Поднимаюсь из-за стола, накидываю китель и выхожу в цех.

Зрелище удручающее. В пролёте, где должны стоять рядами станки, — полутьма и холод. Окна затянуты грязью и копотью, сквозь них едва пробивается зимний свет. У дальней стены двое рабочих вяло перебирают жестяные листы, ещё один, привалившись к станине, спит с открытым ртом. От него разит перегаром так, что чувствуется за пять шагов.

— Подъём, — командую я громко.

Спящий дёргается, просыпается, мутными глазами обводит цех и, увидев меня, пытается встать навытяжку. Получается плохо — его качает как пьяного матроса на палубе. Хотя он и есть пьяный.

— Все сюда, — приказываю я. — Живо.

Собираются неохотно. Кто-то вылезает из-за станка, кто-то спускается с лесов у дальней стены, кто-то вытирает руки о промасленную ветошь. Я считаю по головам. Из тридцати работников на месте от силы двенадцать. Половина из них явно пила вчера, а может, и сегодня с утра. У одного под глазом наливается синяк — видимо, масленичные гулянья перешли в кулачные бои. У другого трясутся руки, и он прячет их за спину.

Я молчу. Даю им время осознать, что происходит. В армии этот приём работал безотказно: тишина давит сильнее, чем самый громкий окрик.

Наконец, когда последний из присутствующих перестаёт переминаться с ноги на ногу и замирает в тревожном ожидании, я начинаю говорить.

— С сегодняшнего дня правила меняются.

Голос звучит ровно, почти спокойно. Но в этом спокойствии сталь, которую бывшие мои подчинённые знали хорошо, а эти узнают сейчас.

— Все, кто пьян, не имеют права находиться на территории завода. Жалование за сегодняшний день и за вчерашний, если вы вчера тоже изволили праздновать вместо работы, выплачено не будет.

По толпе прокатывается ропот. Кто-то вскидывается, открывает рот, чтобы возмутиться, но я поднимаю руку, и ропот стихает.

— Три прогула в месяц, — продолжаю я, чеканя каждое слово, — и вы ищете работу в другом месте. Это не угроза, а ваша новая реальность. Мне нужны люди, которые работают, а не те, кто просыпается к обеду и не помнит, что делал вчера.

Вперёд выступает мужик с синяком — видимо, самый смелый или глупый.

— Ваша светлость, так ведь Масленица же! Праздник!

И что, обязательно нажираться до такого состояния? — хочется сказать мне, но вслух я говорю другое.

— Праздновать я вам запретить не могу. Каждый сам волен распоряжаться своей жизнью и здоровьем. Пейте после работы, если у вас есть на это силы и вы в состоянии прийти утром и взяться за дело. Я запрещаю вам быть пьяными на моей территории. Что вы делаете за её пределами — не моё дело.

Мужик замолкает. Остальные переглядываются, кто-то хмуро кивает, кто-то отводит взгляд. Вижу, что они недовольны, но мне плевать. Я не нянька и не благотворитель. Я человек, который вложил деньги в этот завод и намерен получить с них прибыль.

— Те, кто в состоянии работать, остаются. Остальным — домой. И помните: у вас осталось два прогула. У меня хорошая память, я никого из вас не забуду в конце месяца.

Пятеро уходят, понурив головы. Остаются семеро — невеликое войско для штурма проблем, которые мне предстоит решить.

Я подзываю старшего из них — сухого, жилистого мужика лет пятидесяти с умными, цепкими глазами. Он, кажется, меньше других пострадал от масленичных возлияний и держится трезво.

— Как зовут?

— Потап, ваша светлость.

— Показывай оборудование, Потап.

Мы идём по цеху, и с каждым шагом моё настроение портится всё сильнее.

Завод старый, это я знал. Оборудование ветхое — тоже знал. Но то, что я вижу сейчас, хуже любых ожиданий.

Первый станок — прокатный, для жестяных листов. Массивная станина, чугунные валы, которые должны ровно и плавно обжимать металл, превращая заготовки в тонкие полосы. Один из валов перекошен. Подшипник разбит, и при движении вал задевает за станину, оставляя на листах глубокие царапины.

— Давно сломалось? — спрашиваю я.

— Да уж с месяц как, — Потап чешет затылок. — Прежний хозяин денег на ремонт не давал. Мы так работали, как есть. Листы-то всё равно выходят, только с браком. Почти половина в отходы.

Я молча записываю в блокнот: замена подшипников, рихтовка вала. Пометка: срочно.

Следующий станок — пресс для штамповки. Здесь делают крышки для банок, мелкие детали для посуды. Пресс стоит без движения. Причина видна сразу: трещина в чугунной плите основания. Кто-то пытался замазать её глиной и залить свинцом, но это не помогло — трещина пошла дальше.

— Этот не работает совсем, — комментирует Потап.

— Вижу.

Ещё один станок — токарный, для обработки кромок и нарезания резьбы на деталях. Он в относительно приличном состоянии, но резец затуплен, а запасных в ящике с инструментами, который показал мне Потап, нет. Украли. Или обменяли на водку.

— Инструмент пропадает регулярно, — говорю я. — Значит, с этого дня за инструмент отвечает каждый лично. Потерял — вычитаю из жалования.

Потап недовольно косится на меня, но молчит.

Мы обходим остальные станки. Гильотинные ножницы для резки жести — разболтаны, люфтят, режут криво. Шлифовальный круг — с трещиной, работать на нём опасно. В кузнечном цеху горн едва теплится, угля нет — последнюю партию, видимо, тоже пустили на сторону.

Я останавливаюсь посреди цеха и смотрю на всё это. В армии меня учили: если позиция плохая, не сетуй на позицию. Думай, как её улучшить.

— Потап, — говорю я, — обойди все станки. Внимательно. Составь список деталей, которые нуждаются в замене. Сперва обслужим то, что ещё работает. Детали для ремонта снимай с неработающих станков — позже будем восстанавливать и их. Сейчас главное — не дать встать тому, что ещё движется.

— Понял, ваша светлость.

— И ещё. Склады. Показывай.

Склады встречают меня запахом пыли и мышиного помёта. Помещение большое, но пустое: вдоль стен — стеллажи, на которых должны лежать рулоны жести, заготовки, медь для лужения. Вместо этого — сиротливые остатки. Я проверяю реестр, потом пересчитываю наличное. Не сходится и очень-очень сильно.

— Куда делось? — спрашиваю я Потапа, хотя у меня есть и свои догадки.

Тот мнётся. Отводит взгляд.

— Прежний хозяин недоглядывал... Мужики таскали понемногу. Обменивали.

— На водку?

Он кивает, не поднимая глаз.

Я не взрываюсь. Какой смысл? Всё это случилось до меня. Виновные, почти наверняка ещё здесь, да и остальные, тоже не без греха, но у меня пока нет возможности нанимать новых людей и проводить дознание. Пока будем работать с теми, кто есть.

— Ладно, — говорю я, закрывая реестр. — С этим разберёмся позже. Работай.

Возвращаюсь в кабинет и сажусь за письменный стол. Мысли тяжёлые, но не безнадёжные.

В конце концов, я знал, на что шёл. Знал, что завод в упадке, дисциплина расхлябана, оборудование требует ремонта. Знал — и всё равно взялся.

Бездействие хуже ошибки. Ошибку можно исправить. Бездействие не исправляет ничего.

В определённой степени эти проблемы даже разжигают во мне азарт.

Размышления прерывает стук в дверь. Входит человек. Невысокий, плотный, с обветренным красным лицом и бегающими глазами.

Одет небогато, но прилично: добротный тулуп, сапоги на толстой подошве, шапка из хорошего меха. Поставщик. Тот самый, с кем прежний хозяин заключил договор на поставку жести.

— Ваша светлость, — он кланяется, и в его поклоне больше суетливости, чем почтения. — Я к вам с недоброй вестью.

Я молча указываю ему на стул. Он садится, теребит шапку в руках, явно нервничает.

— Груз, который вы ждали... жесть с уральского завода...

— Не дошёл?

Он вздыхает так тяжко, будто я спросил о покойнике.

— Бандиты, ваша светлость. Дороги нынче неспокойные, вот вам крест. Обоз остановили, половину людей положили. Мой приказчик едва жив остался, сейчас лежит в горячке. Товар — весь пропал.

Смотрю на него и молчу. Он начинает нервничать ещё сильнее.

— Я понимаю, деньги уплачены... Половину суммы вы выдали мне на закупку и дорогу. Но вы поймите: я тоже пострадал. Люди мои побиты, лошади уведены. Может, разойдёмся миром? Я вам ничего не должен, вы мне тоже...

— Каким же миром?

Он замолкает. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на него сверху вниз. Мой голос звучит спокойно.

— Вы присвоили половину моих денег и думаете, что я о них забуду? Нет, голубчик, так дела не делаются.

— Ваша светлость, я же объяснил: обоз, бандиты, все погибли...

— Мне нет дела до ваших обозов и бандитов. Я заплатил вам деньги. Вы взяли на себя обязательство доставить груз. Груз не доставлен. Значит, вы не выполнили обещание.

— Да я-то с радостью бы выполнил, ваша светлость! Возможности нет! Коль вы бы выдали мне вторую часть суммы, так я бы мигом снарядил вторую поставку.

— Вы всерьёз рассчитываете, что я выдам вам деньги, поверив на слово после того, как вы потеряли первый груз?

Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

— Ваша светлость, поймите, это риски. Вы же сами деловой человек, понимаете, что в жизни всякое бывает. Мы с вами уже повязаны делом и оба несём убытки. Мне нужна вторая часть суммы, чтобы вам же услужить и снарядить новую поставку. Очень рассчитываю, что вы войдёте в положение. А то ж и вы в минусе, и у меня на сердце неспокойно, что подвёл вас. А коль вы не выплатите, как же я снаряжу новую поставку? Бесплатно ж никто не работает.

— Это ваши проблемы, — холодно отвечаю я. — Вы уже подвели меня один раз. Думаете, я доверюсь вам снова? Собирайте новый груз. Доставляйте. Вторая часть суммы, которую я должен был выплатить вам по прибытии, теперь пойдёт в счёт покрытия моих убытков в связи с нарушенными вами сроками.

— Но это же... — он начинает заикаться. — Это ж сколько надо! Люди, лошади, сам груз в конце концов! Первая половина вся ушла на сборы, а тут ещё бандиты, чтоб им пусто было! Мне ещё откупные платить семьям погибших, жёны у них остались, дети-сироты...

— Это. Ваши. Проблемы, — повторяю я. — Ваша ответственность и ваша зона обязательств. А ещё на вас лежит ответственность за взятые у меня деньги.

Я встаю. Поставщик вжимается в стул. Я обхожу стол и останавливаюсь прямо перед ним.

— У меня есть связи в Петербурге, — говорю я негромко. — Хорошие связи. Друзья, сослуживцы. Если вы думаете, что можете взять мои деньги и скрыться, то глубоко ошибаетесь. Я найду вас. И тогда разговор будет совсем другим.

Он бледнеет, несмотря на свой красный, обветренный нос.

— Ваша светлость, я... я сделаю всё, что смогу...

— Вот и славно, — я отступаю. — Жду груз не позже чем через месяц. Если его не будет, я начну действовать. Всего доброго.

Он подскакивает со стула, кланяется — уже не суетливо, а испуганно, — и вылетает за дверь. Я остаюсь один.

Сажусь за стол и тяжело выдыхаю. Пальцы сами собой тянутся к виску, растирают начинающую пульсировать жилку.

На самом деле у меня в распоряжении нет второй части суммы для него, так что в каком-то смысле несчастье, приключившееся с его людьми мне на руку.

При условии, конечно, что несчастье действительно было и он вообще собирал груз. Надо будет выяснить это и, если погибшие действительно есть, чем-нибудь помочь.

Я не вчера родился и прекрасно понимаю, что мои деньги он легко мог спустить на свои нужды, даже не собираясь отправлять мне материалы. Ещё и вторую часть наглости хватило просить.

Нет, с этим человеком работать — себе дороже.

Надо писать письма. Нужны новые связи, новые поставщики. Следует поговорить с друзьями, возможно, у кого-то найдутся надёжные люди, которые смогут заменить этих сомнительных просителей.

Я достаю чистый лист, макаю перо в чернила — и на мгновение замираю.

Когда-то отец сидел за таким же столом, вот так же склоняясь над бумагами, а я малой пробирался в его кабинет без спроса. Садился в угол и смотрел, затаив дыхание. Отец делал вид, что не замечает, но я знал: он знает. Иногда отец отрывался от бумаг, подмигивал мне и возвращался к работе.

У отца тоже был завод. Кажется, стекольный. Или суконный — не помню точно. В те годы я не успел глубоко погрузиться в его дела, а потом уехал учиться в Петербург. Когда отец умер, я был далеко, шла война. Дела перешли к Сергею, но мой брат слишком несерьёзно отнёсся к наследию отца, и теперь от него остались разрозненные крупицы, из которых мне нужно составить фактически, военную карту.

Всё это займёт не один день, да и отец всегда говорил, чем кручиниться над старым, лучше задуматься о новом.

И вот я здесь. На своём заводе. Делаю то же, что когда-то делал он.

Пусть всё идёт не так гладко, как хотелось бы. Пусть половина рабочих пьёт, а оборудование разваливается, и поставщики темнят. Я справлюсь.

Как говорили в армии: трудности закаляют характер. А он у меня, слава богу, есть.

Обмакиваю перо, чтобы вывести первую строчку письма старому другу Звягинцеву, который сейчас служит в Петербурге, но не успеваю коснуться бумаги. Дверь открывается без стука.

Я поднимаю голову. На пороге стоит человек.

Невысокий, худощавый, в приличном, но неброском сюртуке. Лицо узкое, с острым подбородком и глубоко посаженными глазами. Держится он спокойно, даже слишком спокойно для человека, который вошёл в кабинет без приглашения.

— Константин Дмитриевич Градов? — спрашивает он, и его голос звучит сухо, по-деловому.

— Допустим. А вы, простите...

— Моё имя вам ничего не скажет, — он достаёт из внутреннего кармана пачку бумаг и кладёт на стол передо мной. — А вот это, полагаю, скажет.

Я опускаю взгляд на бумаги. Они старые, пожелтевшие, с потёртыми краями. Но печать на них знакомая, подпись тоже.

Внутри что-то холодно сжимается.

Нехорошее предчувствие, которое крадётся из темноты, подбираясь всё ближе. Я поднимаю взгляд на незнакомца, но тот лишь спокойно ждёт, сложив руки перед собой.

— Что это?

— Долговые обязательства, — говорит он, и каждое слово падает, как камень в тихую воду. — Вашего покойного отца.

Я смотрю на бумаги. На знакомый размашистый почерк. На дату — почти двадцатилетней давности. На сумму, от которой хочется прочистить горло.

Это какая-то ошибка?

Обман?

Или у идеального отца, который никогда не ошибался, всегда знал, что делать, и научил меня всему, тоже были свои тайны.

Одна из которых сейчас лежит передо мной.