Я выбираюсь из экипажа, расплачиваюсь дрожащими пальцами и на мгновение замираю у калитки. Дом Градовых смотрит на меня освещёнными окнами. Тёплый свет льётся на снег, и кажется, что внутри всё спокойно, тихо, мирно. Но я-то знаю: стоит переступить порог, и меня встретят холодные взгляды, колкие замечания, а может быть, и гнев Константина. Он ведь наверняка заметил моё отсутствие. Наверняка уже доложили — Елена Петровна постаралась, или прислуга.

Делаю глубокий вдох. Плечо саднит. Корсет по-прежнему мешает дышать, хоть Катерина и ослабила шнуровку. Волосы растрёпаны, шапка потеряна где-то в снегу, шаль сбилась набок. Выгляжу я, должно быть, так, будто по мне лошади проскакали.

Но выбора нет. Надо идти домой.

Поднимаюсь на крыльцо, берусь за дверное кольцо… и замираю.

А если он сейчас выйдет в холл? Если увидит меня такой? Что я скажу? «Гуляла, упала в сугроб, потеряла шапку, ничего особенного»?

Дверь открывается раньше, чем я успеваю решиться. На пороге Меланья. Глаза у неё круглые и встревоженные, но при виде меня в них мелькает такое искреннее облегчение, что на душе теплеет.

— Барыня! — выдыхает она, понижая голос. — Наконец-то! Я уж думала, не случилось ли чего...

— Тише, — я прижимаю палец к губам. — Всё хорошо. Дома кто?

— Константин Дмитриевич у себя в кабинете, — шепчет она, помогая мне снять пальто и поправляя сбившуюся шаль. — Елена Петровна отдыхает. Сергей Дмитриевич так и не выходил из комнаты.

— Меня искали?

— Нет, — Меланья загадочно улыбается. — Я сказала, что вы пошли в церковь. Помолиться перед Масленицей. Елена Петровна даже похвалила — говорит, наконец-то вы о душе подумали, а не о глупостях.

Я выдыхаю так шумно, что Меланья хихикает.

— Ты моя спасительница.

— Что вы, барыня, — она помогает мне подняться по лестнице. — Церковь — это такое дело, никто слова не скажет, но, пожалуйста, не убегайте так больше? Городок у нас тихий, но мало ли.

— Даю слово, — после сегодняшнего происшествия я собираюсь носа из дома без охраны не показывать. — Константин точно не стал злиться, что меня нет?

— Барин вообще улыбнулся, когда услышал.

Я замираю на ступеньке.

— Улыбнулся?

— Самую малость, — признаётся Меланья. — Но я видела. Сказал: «Что ж, похвально». А потом попросил передать вам, что платье для бала принесли от портнихи. Примерять надо, подгонять будут.

Константин улыбнулся, сказал «похвально», не рвёт и не мечет?

Я не знаю, что меня пугает больше: его гнев или его внезапное одобрение. Первое привычно. Второе — как лёд по весне, кажется крепким, а наступишь — рискуешь провалиться в ледяную воду.

Мы доходим до моей комнаты. Меланья помогает мне снять платье, и я наконец-то избавляюсь от проклятого корсета. Вздохнуть полной грудью — это такое счастье, что я на мгновение забываю и о душегубе, и о странном сне, и о Константине.

— Ой, барыня, — ахает Меланья, глядя на моё плечо. — Что это?

Смотрю в зеркало. На коже, чуть ниже ключицы, наливается синевой кровоподтёк.

Меня передёргивает.

— Ничего, — говорю я, отводя взгляд. — Упала неудачно. Снег твёрдый, будто камень. Помажь чем-нибудь, чтобы зажило быстрее?

Меланья смотрит на меня недоверчиво, но вопросов не задаёт. Достаёт из комода баночку с какой-то мазью, пахнущей травами и воском, и осторожно наносит на ушиб. Я терплю.

«Волосы».

Что это значило? У него фетиш на волосах или что? Не помешает ли поимке этого мерзавца то, что я отказалась разговаривать с местными полицейскими?

— Готово, барыня, — Меланья закрывает баночку и отступает. — А теперь платье! Пойдёмте, оно в гостиной, портниха уже час дожидается.

Я надеваю домашнее платье попроще и спускаюсь за Меланьей. В гостиной, у большого зеркала, стоит пожилая портниха с булавками в подушечке на запястье и две её помощницы. А на манекене... платье.

Синее. Глубокого, почти ночного оттенка, который при свете ламп отливает сапфиром. Лиф с мысом, как требует мода — приталенный, с рядом мелких пуговиц, обтянутых тканью. Берта — широкий ворот-пелерина, открывающий плечи, — отделан узким кружевом цвета слоновой кости. Юбка колоколом, тяжёлая, многослойная, нижние юбки из накрахмаленного муслина уже выглядывают из-под подола, передавая объём. Рукава — широкие, pagoda, по последней столичной моде, с белыми нижними рукавчиками, выглядывающими из-под кружева.

Я замираю. Это самое красивое платье, которое я видела с момента попадания в это время. И оно — моё.

— А вот и Анастасия Фёдоровна! — всплёскивает руками портниха. — Прошу, прошу, примерим. Стоять ровно, не дышать.

Меня затягивают, закалывают булавками, крутят перед зеркалом. Платье садится почти идеально, нужно лишь немного ушить в талии и подвернуть подол. Я смотрю на своё отражение и не узнаю себя. Вернее, узнаю — но это не та Настя, которую я привыкла видеть. Это другая женщина. Уверенная, спокойная, с прямой спиной и блестящими глазами.

В голове мелькает мысль: бал — это не только пытка этикетом и общение с людьми, которые меня презирают. Это ещё и возможность увидеть губернаторский дом. Увидеть наряды, лица, интерьеры. Увидеть то, что можно потом перенести на холст. В конце концов, художник должен быть наблюдателем, а где ещё наблюдать высшее общество в его естественной среде обитания, как не на балу?

— Прекрасно, — говорит портниха, закалывая последнюю булавку. — Завтра пришлю девочек с готовым. К балу будете блистать, Анастасия Фёдоровна.

Я благодарю её и выскальзываю в коридор. В груди теплеет от мысли, что хотя бы что-то сегодня идёт хорошо. Хотя бы платье сидит как влитое, и муж не рвёт меня на части за отсутствие, и есть ещё час до ужина, который можно потратить с пользой.

Мастерская. Надо проверить картину.

Я почти бегу по коридору, представляя, как сейчас отодвину испорченные холсты и увижу своё полотно. Сухое? Хотя вряд ли, рано. Но может быть, уже завтра можно будет везти его к отцу? А если краска всё ещё не схватилась, можно попробовать поставить холст поближе к печи...

Дверь в мастерскую приоткрыта. Изнутри доносится тихое шуршание, и я замираю на пороге, вцепившись в дверной косяк.

Меланья стоит на коленях перед грудой испорченных холстов. Вокруг неё разложены картины Сергея — кривые натюрморты и неудавшиеся пейзажи. Она сортирует их, откладывая одни в сторону, а другие — в большую кучу, видимо, мусора. Сейчас в руках у неё — моя картина.

Сердце падает в пятки.

— Что ты делаешь?

Меланья вздрагивает, оборачивается. Лицо у неё странное: растерянное, испуганное и одновременно восторженное. Она прижимает холст к груди, будто боится уронить.

— Барыня... — шепчет она. — Я... Сергей Дмитриевич велел прибраться в мастерской. Сказал, что здесь бардак, что старые работы только место занимают, а ему нужно чистое пространство для новых идей. Я и подумала: пока его нет, пока барин не зовёт, разберу тихонько...

Она замолкает и снова смотрит на картину. Я делаю шаг вперёд.

— Я её спрячу, — говорю я торопливо. — Ты только никому...

— Барыня, — перебивает она меня, и голос у неё дрожит. — Это что ж такое?

— Картина. Я же говорила, я учусь рисовать...

— Да нет же, — Меланья мотает головой. — Вы не понимаете. Я как на неё посмотрела, так... так...

Она судорожно сглатывает и вдруг начинает плакать. Беззвучно, но слёзы текут по щекам крупными градинами и падают на край холста.

— Меланья! — я подхожу к ней и присаживаюсь рядом. — Что с тобой? Что случилось?