— Да я ж откуда знаю? — открыто усмехается отец. — Может, продам, а может, не продам. Я не ведаю, что в этом искусстве продаётся, а что нет — поди разберись.

— Но всё же, попытаться стоит, — мягко подталкиваю я.

— Стоит ли возни? Понимаешь, если бы это был известный кто, с именем, с репутацией, я бы даже не думал. А тут… какая бы прекрасная картина ни была, много денег не выручишь, если художника не знают.

— Я понимаю. Но исключения всё же есть, — продолжаю настаивать я, стараясь не переборщить. — Особенно когда за неизвестного, но талантливого художника, техника которого не уступает заграничной кисти, поручается купец первой гильдии, не последний человек в Светлоярске.

Шубин хмыкает и поглаживает бороду.

— Твой знакомый за границей учился? То есть, это не Сергей Дмитриевич?

— Не он. А насчёт заграницы… Можно сказать, учился, у разных мастеров понемногу.

Обучение по видео ведь считается? Я много заграничных артеров смотрела: с обучающими роликами, и с развлекательными, когда процесс рисования ускоряют, и даже онлайн-трансляции, когда рисуют и болтают.

Отец Насти смотрит на меня и всё ещё сомневается. Надо «добить».

— Подобные картины вскоре станут модными. Тот, кто купит её сейчас, через десять лет будет хвастать, что заметил талант раньше остальных. И цена за неё взлетит.

Отец хмыкает. Но уголки губ чуть дрогнули — кажется, моя деловая хватка его забавляет.

— Ох, и в кого ты у меня такая, Настя? Ещё вчера не разбиралась, а сегодня так говоришь уверенно.

— В Шубиных, — решаю польстить я. — Кровь не водица, батюшка. Но я не за один день разобралась, я всё время эти разговоры за столом слышу, когда Сергей Дмитриевич тему поднимает. А недавно с учителем его познакомилась, с Павлом Геннадьевичем, когда тот в гости заходил.

— Павел Геннадьевич… Не Лесов часом?

— Фамилию постеснялась спросить. Это учитель Сергея из училища.

— Ну точно Лесов! Он не просто учитель, в свое время участвовал в том, чтобы художественное училище у нас основать. Из столицы к нам перебрался. Вот его картины продаются, да…

Так… Насколько помню из разговора с этим Павлом Геннадьевичем, он приверженец классической школы. И бытовые сценки вряд ли пишет, скорее, портреты на заказ, причем такие, чтобы люди на них посолиднее и покрасивее выглядели. Может, за мифологические или библейские сюжеты берется. В общем, его покупатели с моими потенциальными покупателями вряд ли сильно пересекаются.

— Ладно, дочка. Сколько ты хочешь за своё полотно?

Хороший вопрос. Я, честно говоря, не знаю. Сколько может стоить картина неизвестного художника в губернском городе середины девятнадцатого века? Серебром? Ассигнациями? Я не имею ни малейшего понятия о местных ценах.

— Это вы мне скажите, папенька. Вы лучше знаете рынок.

— Рынок, — фыркает он. — Скажешь тоже. Нет у нас тут рынка. Так, баловство одно. Но... — купец задумывается, и я вижу, как в его глазах загорается огонёк интереса. — Есть у меня один человек. Никита Яковлевич. Он из Петербурга к нам приезжает, раз в год, по весне. Покупает картины Лесова обязательно, а в довесок ещё других художников берёт, и везёт в столицу. Покажу ему, он-то лучше в моде на искусство разбирается.

У меня внутри всё вздрагивает. Неужели получится?

— Но он берёт только проверенное, — продолжает отец, и мой энтузиазм слегка гаснет. — У тех, кого знает, да кого Лесов посоветует. Учеников из училища, местных мастеров с именем. Неизвестного художника он даже глядеть не станет.

— А если вы поручитесь? — я смотрю на него с надеждой. — Вы же Шубин. Купец первой гильдии. Ваше слово чего-то стоит. И тот талантливый художник будет очень вам благодарен.

Отец тяжко вздыхает. Видно, что ему уже стало интересно и отказываться от потенциально выгодной сделки он не хочет. Смотрит на эскиз, потом снова на меня.

— Риск... Везде риск, Настасья. В торговле, в любви, в искусстве. Я всю жизнь рисковал, и то выигрывал, то проигрывал. Но я всегда знал, на что иду. А здесь... — он кивает на эскиз. — Здесь я даже не знаю, что у тебя за картина.

— Я могу показать, когда краска высохнет.

— Не мне. Знакомому моему покажешь, а я только встречу организую. Когда там, говоришь, готова будет работа?

Я не могу поверить, что получается. Сердце ускоряет бег в предвкушении, хочется по-глупому улыбнуться, но я сдерживаюсь, сохраняя деловитую серьезность.

— Через день. Может, два.

— Я передам тебе записку, когда приходить. Знакомый мой в это время обычно приезжает, но дорога… Может, он завтра объявится, а может, через неделю. До Масленицы в Светлоярск хотел, да не успел.

— Благодарю, папенька.

— Только я ничего не обещаю, дочка. Это не моё дело, я в искусстве не силён. Могу только свести с нужными людьми и замолвить слово. Остальное от тебя зависит.

Чувствую, как на плечи возвращается гора, которая только что с них падала. Теперь мне нужно будет уговорить торговца картинами прислушаться к моему мнению. Деваться некуда, попробую. Может быть, не одну картину успею сделать, а несколько. Хоть что-то да зайдёт.

— Так что не благодари пока, — он поднимает руку. — Ещё ничего не сделано. И вот что... — Шубин смотрит на меня строго. — Муж твой знает, чем ты занимаешься?

— Ему неинтересно искусство, — уклончиво отвечаю я.

— Не знает, стало быть.

— Я не хотела недоразумений. Он и так ревнивый в последнее время.

— Градов? Ревнивый?

Отец открыто посмеивается, глядя на меня как на дурочку. Я даже не знаю, как на это реагировать. Шубин не верит, что Константин может ревновать? А может, он мне сам изменяет?

Увидев, что я остаюсь серьёзной, отец перестаёт смеяться и вместо этого хмурится.

— Что такое, Настя? Ты правду говоришь, что ли?

— Уж отцу-то врать я бы не стала. Мне незачем тебе пыль в глаза пускать, ты и так всё знаешь.

— Не думал я, что этот его лёд можно растопить, — крутит перстень Шубин. — Значит, нашла ты тропинку к его сердцу? Молодец, дочка. Продолжай в том же духе.

Ну… я скорее ему мозг сломала, чем сердце тронула. И не уверена, что стоит продолжать в том же духе.

— Давай так, Настя. Я тебе помогу, конечно, но обещай мне, что своему ты рано или поздно всё расскажешь. Потому что тайное всегда становится явным. Если не скажешь, будет хуже. Поняла?

Я киваю. Понимаю, что он прав, но совершенно не представляю, как рассказать Константину. После того, что случилось сегодня, я вообще не уверена, что смогу с ним говорить спокойно.

— Ступай, — отец поднимается. — Бог поможет, через пару дней встретимся, до бала успеем. А коли нет, так позже, не убежит картина твоего неизвестного пока таланта. Ты только никому её не показывай, покуда Никита Яковлевич мой не посмотрит.

Вот, теперь чувствуется, что Шубин уже боится упустить выгоду. Убедила я его. А может быть, сыграл немного авантюрный характер, который, похоже, Насте по наследству передался.

Я встаю, делаю положенный поклон и направляюсь к выходу. У дверей оглядываюсь. Он стоит у окна, задумчиво крутит перстень. Наверное, думает, что его дочь сошла с ума. Или, наоборот, наконец-то поумнела. Кто знает, что творится в голове у этого человека?

На улице я останавливаюсь на крыльце и делаю глубокий вдох. Морозный воздух обжигает лёгкие. Получилось. Не до конца, но первый шаг сделан. Отец согласился показать картину знающему человеку, и это уже хорошо.

Смутно представляю, что если идти по этой же улице вперёд, то я должна дойти до площади. Там можно будет нанять извозчика и поехать домой.

Только вот домой совершенно не хочется… Там Константин с его идиотскими способами наказания.

То нежности не дождёшься, то свалил, хлопнув дверью. Ну его. Пойду прогуляюсь, пусть побесится! Это мне впору обижаться за необоснованные обвинения.

Не с той женщиной связался, Константин Дмитриевич!