Сбежать от проблем — звучит как план.

Пусть глупый и немного детский, но сейчас, когда внутри всё ещё клокочет от злости на Константина, я просто не могу заставить себя сесть в экипаж и поехать домой.

Дом — это он. Его холодный взгляд, его обвинения, его... что бы это ни было сегодня в спальне.

Щёки вспыхивают. Я сердито топаю по снегу, перехожу улицу, а затем сворачиваю налево, в переулок, который, как мне кажется, должен вывести к площади.

Хочется погулять и осмотреться. Успокоиться. Я ведь с момента, как попала сюда, толком и не отдыхала. Всё суетилась, то одно, то другое.

В училище никак не попаду, завод этот, теперь продажа картин. Хватаюсь за всё подряд и никак не могу найти своего места.

Ещё и муж этот, будь он неладен! Понять, что вообще произошло, и почему моё тело реагировало на него так, будто я вовсе не была против, хотя сам он вёл себя как последний...

Так, стоп. О нём лучше вообще не думать, а то я до весны гулять тут буду.

Иду быстро, почти бегу, чтобы согреться. Мороз кусает щёки, под ногами хрустит снег, изо рта вырываются облачка пара. Вокруг деревянные домики с резными наличниками, заборы, голые ветки деревьев. Красота какая… Надо притащить сюда мольберт и краски. Порисовать этот уют.

Чем дальше я иду, тем тише становится. Что-то я, кажется, не в ту сторону куда-то двигаюсь. Ни площади, ни лавок, ни вывесок, ни людей. Только я, красивые домики и бесконечные сугробы.

Да, очевидно, я свернула не туда. Нужно поменьше считать ворон…

Останавливаюсь и оглядываюсь. Переулок пуст. Сзади никого нет, впереди тоже. Тишина давит на уши, и где-то далеко лает собака.

Да, это определённо не та дорога. Надо возвращаться к отцовскому дому и оттуда идти к площади по прямой, мимо доходного дома с фотоателье, по широкой улице, где всегда людно. Там-то точно найму извозчика.

Разворачиваюсь и иду обратно. Прохожу мимо покосившегося забора, мимо тёмных окон какого-то дома. И вдруг чувствую: что-то не так. Я же проходила здесь? Ну да, точно. Вот мои следы. Совсем уж географическим кретинизмом я не страдаю.

И всё же на душе как-то тревожно. Не сразу понимаю, но потом до меня доходит.

Где-то позади слышно шаги, причём только когда я иду. Негромкие, осторожные, но слишком размеренные для случайного прохожего. И они повторяют мой ритм. Когда я ускоряюсь — ускоряются. Когда замедляюсь — замедляются. Если останавливаюсь, они замирают тоже.

Сердце пропускает удар.

Я резко оборачиваюсь. Метрах в пятнадцати позади меня мужчина. Среднего роста, сутулый, одет в тулуп поверх какого-то серого балахона. Лица не разобрать из-за низко надвинутой шапки. Что-то в его фигуре кажется неправильным и опасным.

Я отворачиваюсь и прибавляю шагу. Улица сворачивает, ветвится, я ныряю в какой-то проулок, потом ещё в один. Дома здесь уже не кажутся такими нарядными, заборы покосившиеся, снег не убран. Я оказалась на окраине? Или я просто забрела в бедный квартал?

Шаги не отстают. Даже ближе стали. Или мне кажется?

Сворачиваю ещё раз. Тупик. Чёрт, тупик! Я хожу кругами! Резко разворачиваюсь, бегу обратно, сворачиваю в другой переулок.

Сердце колотится уже где-то в горле, дышать тяжело — корсет не даёт сделать полноценный вдох. Мелькает мысль, что надо было всё-таки сесть в экипаж. Глупая, глупая гордость!

Вылетаю на перекрёсток, смотрю по сторонам. Где я? Вокруг какие-то заборы, сараи, старые дома с тёмными окнами. Ни души. Даже собаки замолкли.

Сумерки сгущаются быстро — зимний день короток. Небо из серого становится тёмно-синим, тени удлиняются. Даже если я здесь уже была, домов я не узнаю из-за смены освещения и паники. А скоро совсем стемнеет.

Я плотнее натягиваю шапку, поправляю шаль и пытаюсь сообразить, где находится большая торговая улица. Кажется, если идти прямо, а потом налево, я выйду к отцовскому дому, но я уже ни в чём не уверена.

Иду. Прислушиваюсь. Шагов не слышно. Может, отстал? Может, это был обычный прохожий, а я напридумывала себе невесть что?

Прохожу мимо глухого забора. Ещё несколько шагов — и впереди забрезжит просвет. Кажется, я почти выбралась…

Да, я наконец-то узнаю улицу! На ней дом отца Насти. В памяти даже название наконец-то всплывает: Большая Торговая.

Делаю всего шаг, и в этот момент из-за угла на меня налетает что-то тяжёлое.

Я даже вскрикнуть не успеваю: грубая ладонь зажимает мне рот, дёргает назад, в проулок, где тень. Затылок ударяется о бревенчатую стену. Перед глазами — рябое лицо, тёмные глаза, безумные и злые, и запах... запах грязного тела, прелой овчины и чего-то кислого, тошнотворного.

— Ти-и-ихо, барышня, — сипит он, обдавая меня смрадом. — Тихо. Кричать не надо.

Но я уже кричу. Вернее, пытаюсь — его ладонь заглушает звук, и вместо крика выходит сдавленный, жалобный писк.

Я дёргаюсь, бью его локтем, пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Пальцы у него как тиски: грубые, грязные, с обломанными ногтями.

— Бойкая какая, — хрипит он, затаскивая меня глубже в подворотню. — Ишь, царапается. Давно таких не видал. Обычно барышни сразу в обморок падают, а эта... Ух!

Я изворачиваюсь и впиваюсь зубами в его ладонь. Он рычит, на мгновение ослабляет хватку, и этого достаточно, чтобы я закричала:

— Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

Голос срывается на визг, разносится в морозном воздухе. Где-то слышатся чужие приглушённые голоса, слов не разобрать, но мне кажется, но мне они кажутся встревоженными.

— Ах ты ж... — он снова зажимает мне рот и толкает к стене так, что я ударяюсь плечом. — Тихо, сказал!

Он срывает с меня шапку. Грубые пальцы хватают за волосы, дёргают, заставляя запрокинуть голову. Я всхлипываю от боли, но продолжаю брыкаться, пытаюсь ударить его коленом, вырваться.

Он держит, как клещами, и вдруг наклоняется близко-близко, всматриваясь в моё лицо. Вдруг, словно что-то заметив, душегуб вскидывает голову, рычит что-то неразборчивое. На мгновение его хватка слабеет. Я пытаюсь вырваться, но он снова сжимает пальцы и вдруг швыряет меня на снег.

Острая боль пронзает плечо, я вскрикиваю и дёргаюсь, пытаясь отползти от него подальше. Он не преследует, только смотрит на меня с диким, непонятным выражением. Кадык на его шее дёргается.

— Волосы, — выплёвывает он разочарованно и отталкивает меня так, что я падаю в сугроб.

Что?! Что он сказал? О чём вообще?!

Я барахтаюсь в снегу, пытаюсь подняться. Плечо саднит, ноги никак не могут найти опору, чтобы встать и бежать от него прочь. Воздуха не хватает, в голове мутнеет. Где-то, как мне кажется, вдалеке, хлопает дверь.

— Катерина Павловна да куда ж вы сами? — слышу женский голос словно через вату.

Нет, не успеют. Душегуб наклоняется ко мне, и в его глазах мелькает злое, голодное выражение. Я понимаю, что это конец, и проваливаюсь в темноту.